Синагога — древнее, высокое, в старинном стиле построенное здание, стены и своды которого были раскрашены фантастическими, символическими фигурами и исписаны стихами из Св. Писания. Рядом с синагогою находилось не менее ее древнее кладбище. В синагоге священнодействовал благочестивый и сладкозвучный р[ебе] Берке-хазон (кантор), человек красивой и импозантной наружности, высокого роста, с черною бородою и такими же глазами. Ребе Берке отличался не только своими музыкальными способностями, — это был человек многосторонний, и так как в Копыле вследствие крайней мизерности жалованья, полагавшегося священнослужителям и вообще лицам, состоявшим на службе у общины, каждый из них должен был для пропитания семьи исполнять по две или три должности, то и р. Берке кроме своей основной должности хантора исполнял также и обязанности резника скота[19] и птиц, требовавшие не только технической ловкости, но и знания относящихся к тому талмудических предписаний; будучи замечательным каллиграфом и обладая знакомством со всеми тонкостями талмудической юриспруденции, он, сверх того, исполнял и должность «держащего перо», то есть общественного писаря, вроде нотариуса, составляя за грошовое вознаграждение по всем правилам искусства предбрачные договоры, купчие крепости, долговые обязательства, завещательные акты, договоры о найме и проч. и внося их, в важных случаях, в общинную памятную книгу.
Насупротив синагоги помещался бет-гамедрош, в котором молилось большинство обывателей, преимущественно среднего класса. К бет-гамедрошу примыкали: катальная изба, или зал общественных собраний, талмуд-тора (даровая школа для сирот) и кутузка — снабженная железными дверными запорами и такими же оконными решетками изба, в которой содержались под стражею рекруты до отправления их в губернский город для сдачи в солдаты. Недалеко от бет-гамедроша на синагогальном дворе помещался и дом раввина, который, как дом народного трибуна в Риме, был всегда открыт для каждого. Туда то и дело приходили мужчины и женщины, одни за разрешением ритуальных вопросов, другие за советом, а третьи с жалобами. Дело в том, что в Копыле коронного суда[20] не было. Возникавшие между обывателями споры и ссоры у местных христиан разрешались кулачным правом, и в лучшем случае мир заключался в шинке за гарнцем[21] горелки; у евреев же все денежные, супружеские и прочие споры решались раввинским судом, к которому с полным доверием обращались часто и местные христиане в своих спорах с евреями. Суд этот был (надо ему отдать справедливость) скорый, справедливый и притом очень дешевый. Имевший какую-нибудь жалобу обращался к раввину, который, выслушав жалобщика, посылал своего шамеша (слугу) за обвиняемым, и тот немедленно являлся (случаев неявки не бывало); затем обе стороны клали на стол плату за судебное разбирательство, — все равно сколько, только обе должны были давать поровну, — и разбор начинался. Через некоторое время произносился приговор в окончательной форме, который всегда беспрекословно и исполнялся, без помощи судебных приставов, а в силу авторитета раввина. Кто знаком с волокитою и взяточничеством русского дореформенного суда, тот поймет, какую услугу оказывал евреям раввинский суд.
Клауз был единственным каменным зданием в городе и служил молитвенным домом для копыльских патрициев, то есть обывателей, выдававшихся знатностью рода, талмудическою эрудициею, набожностью или благотворительностью. Это были все люди серьезные, люди строгих принципов, сознававшие свое достоинство и умевшие внушать к себе уважение других. Одевались они, в отличие от плебеев, в черные сатиновые или китаевые с бархатными воротниками зипуны[22] и в меховые с бархатным верхом шапки (штраймели). Зипуны и штраймели бывали часто ветхие, перешедшие в наследство от предков, шелк и бархат от времени утрачивали свой первоначальный цвет, волосы из штраймеля с течением времени мало-помалу повылезали — тем не менее костюмы эти не теряли своей внушительной силы. Для этих, как их называли, «красивых» или «шелковых людей» (scheine, seidene Menschen) клауз был не только молитвенным домом, но и своего рода читальнею или школою для взрослых, где они, предоставляя свои будничные дела и заботы женам, занимались после утренней и вечерней молитв каждый своим любимым предметом, — кто Гемарою, кто Мишною, кто Агадою. Клауз заменял им отчасти и клуб: в сумерки, между предвечернею и вечернею молитвами, любили они собираться за печью (печь была большая, и между нею и северною стеною имелся уютный теплый уголок), чтобы вести дружескую беседу о делах религиозных и светских, о политике внешней и внутренней и проч.
При огульной нивелировке еврейской жизни, произведенной веками общих страданий, традиций и воспитания, а также суровыми религиозно-обрядовыми кодексами, мне всегда бросались в глаза разнообразие склонностей, взглядов и направлений и резкое различие друг от друга типических их представителей в копыльском клаузе.
