А вот там поодаль стоит р. Лейзер-Янкель. Высокий, с несоразмерно длинными руками, он был крайне обижен природою, отказавшею ему в самом необходимом — в бороде, что он считал величайшим для себя несчастьем; напрасно он сжимал и щипал свой подбородок — ничего не выжал, не выщипал. Зато он был одарен парою длинных и густых пейсов, которые он по некрасивой привычке клал в рот и жевал, особенно во время усиленной умственной работы. А ум его работал постоянно над проблемами, им самим созданными. Ребе Лейзер-Янкель принадлежал к разряду талмудистов, именуемых харифами (остроумными). Он своим изощренным, но дурно направленным умом, своими диалектическими способностями и тонкими схоластическими комбинациями, при большой начитанности в раввинской письменности, мог «горы двигать», делать белое черным, а черное белым, доказать до очевидности «чистоту гада» (т. е, несомненно и абсолютно нечистого). То не значит, однако, чтобы р. Лейзер-Янкель позволил себе когда-либо, основываясь на своих умозаключениях, употребить гада в пищу; нет, он сам знал, что его парадоксальные выводы реального значения не имеют, да он никаких практических целей в своих головокружительных умственных скачках и не преследовал. То было искусство для искусства. Изучение Талмуда для применения его постановлений в жизни — это, по его мнению, дело плоских голов, «ремесленников»; но чтобы из отдельных камешков, разбросанных по безбрежному пространству Талмуда, воздвигнуть восхитительный воздушный замок, из отдельных искр, таящихся в его недрах, устроить великолепный умственный фейерверк — для этого нужно быть художником, творцом, каким был он, р. Лейзер-Янкель.
Таких типов и представителей различных направлений в копыльском клаузе было много, да всех не перечтешь.
Копыльский клауз был также высшею школою, где местные подростки, получившие достаточную подготовку в хедерах, сами дополняли свои сведения в Талмуде и раввинской письменности. Между ними в начале пятидесятых годов обращали на себя внимание двое юношей, Шолем и Шлейма, тем, что, будучи способными талмудистами, они посвящали, однако, много времени изучению Библии с комментарием «Мецудос». Конечно, Библия — книга священная, священнее даже Талмуда, но ведь это предмет легкий, доступный и простолюдину; поэтому делать Библию объектом серьезного изучения, тратить на это драгоценное время казалось всем более чем странным. Одному из этих «библиоманов», Шолему, высокому, стройному юноше, со вздернутыми несколько вверх ноздрями, придававшими его лицу ироническое выражение, суждено было впоследствии стать одним из лучших представителей новоеврейской и жаргонной литературы, известным под псевдонимом Менделе-Мойхер-Сефорим (С.М. Абрамович{1}).
Кроме местных юношей в копыльском клаузе обучались и иногородние молодые люди: бахурим (холостые) и порушим (женатые), стекавшиеся из разных городов для усовершенствования себя в науке. Копыльцы дружелюбно принимали этих жаждущих знаний буршей. При появлении такого бахура в клаузе, обыкновенно с посохом в руке и с котомкою на плечах, все его окружали, приветствовали и приступали к снабжению его «днями», то есть к составлению списка семи обывателей, обязывавшихся кормить его каждый по одному определенному дню в неделю. Этим актом положение юноши на время его пребывания в городе обеспечивалось: кушанье у него есть, книг и свечей — сколько угодно, квартира готовая — клауз, в кровати и подушках он не нуждается — спит на скамье или на земле, подложив под голову свой халат. Жизнь, правда, не роскошная, зато спокойная и свободная от забот и семейных дрязг, дающая возможность всецело отдаться изучению Торы. В клаузе стоял постоянный гул десятков голосов молодых людей, местных и приезжих, громко читавших лежащие пред ними фолианты Талмуда и соперничавших между собою в прилежании и успехах. Обыкновенно эти бурши жили в мире и согласии, помогали друг другу. Но случалось, что между двумя из них завязывался спор в понимании смысла какого-либо места в Талмуде или в его комментариях; спор, начавшийся тихо, мирно, принимал все более и более горячий характер, переходил в состязание, каждый из спорщиков оперировал своею начитанностью, остроумием, находчивостью, призывал на помощь все силы диалектики, логики, даже софистики; к спорящим присоединялись посторонние, причем одни становились на сторону одного, другие на сторону другого из диспутантов; двоеборство таким образом превращалось в ожесточенную битву между двумя враждебными лагерями; поднимался всеобщий шум, шансы победы быстро переходили с одной стороны на другую, пока одному из диспутантов не удавалось нанести противнику окончательный удар. Победитель в таком турнире, правда, лаврового венка не получал, но всеобщим почетом он вознаграждайся не менее победителя на олимпийских играх; когда же победитель бывал холостой, то после такого триумфа он мог быть уверен, что если не сегодня, то завтра сделается зятем какого-либо знатного копыльца.
