В Польше еврейская общинная жизнь имела свою уже налаженную организацию в виде учрежденных еще в тридцатых годах прошлого столетия Божничных дозоров. В самой Варшаве функционировало еврейское общинное управление. Вместо действовавшего в черте оседлости коробочного сбора еврейские общины в Польше имели право принудительного обложения по раскладке, в размере суммы, необходимой для содержания еврейских религиозных учреждений и заведений общественного призрения. Сметы расходов и раскладка, падающая на плательщиков, утверждались городским магистратом; раскладочный сбор в виде налога взыскивался мерами полиции на одинаковых началах с городскими повинностями и сборами. В своей деятельности дозоры, а в Варшаве общинное управление подчинены были надзору магистратов и губернских правлений. Дозоры и община в Варшаве пользовались правами юридического лица, могли приобретать имущество и получать легаты по завещаниям. Общинное управление в Варшаве к началу девяностых годов находилось в руках элементов ассимиляторских, то есть евреев, признававших себя поляками Моисеева закона. Они явно не желали сливать свои интересы с интересами русского еврейства. И если Варшава поддерживала сношения с Петербургом, то они ограничивались крайними случаями, когда речь шла о необходимости добиваться благоприятного решения центральных ведомств. Эти случаи были не часты, так как центральная власть заслонялась на месте властью генерал-губернатора, снабженного обширными полномочиями, почти сходными с полномочиями прежнего автономного наместника Царства Польского. В отношении еврейского вопроса замечалась несогласованность политики центральной власти и генерал-губернаторской. До неудавшейся попытки товарища министра внутренних дел Плеве распространить ограничительные законы о евреях империи и на евреев Царства Польского политика центрального правительства отличалась сравнительной благожелательностью к еврейскому населению Царства Польского. Эта благожелательность имела тот же источник, что и ясно выраженная благожелательность к польскому крестьянству, а именно — стремление ослабить польское шляхетство как носителя чаяний о самостоятельности Польши. Принцип «разделяй и властвуй», применявшийся в окраинной политике, находил особенно яркое выражение в русской политике в Польше; в сферу действия этого принципа входил отчасти еврейский вопрос. Местные же власти, в лице генерал-губернатора, в особенности занимавшего тогда этот пост генерала Гурко, стихийно склонялись на сторону природного влечения к антисемитизму и одинаково угнетали и поляков и евреев. Отсюда и вытекала иногда потребность у варшавских представителей еврейства прибегать к центральной власти и к содействию петербургских деятелей, в частности барона Гинцбурга. Впоследствии при создании центрального комитета Еврейского колонизационного общества и учреждении отделения его в Варшаве, при усиленной эмиграции из Польши евреев, связь между варшавскими деятелями и петербургскими окрепла. Представителем варшавского еврейства в Петербурге был глава банкирского дома «Г. Вавельберг» — И.А. Вавельберг. Из варшавских же евреев делу служения местным еврейским интересам был предан Станислав Натансон, унаследовавший общественную роль в Варшаве от своего отца, бывшего председателем варшавского общинного управления. Натансон отличался от руководящих лидеров варшавского ассимиляторства. Преданный польской культуре, он сохранил в большей, сравнительно с другими, мере приверженность к еврейству. Высококультурный и просвещенный работник, он в еврейское общественное дело в Варшаве вносил безупречную корректность и порядок. Это достигалось с большим трудом: еврейское население Варшавы состояло в подавляющем большинстве из хасидской массы, враждебно настроенной ко всем просветительным начинаниям общинного управления и смотревшей на представителей его как на власть, поставленную от правительства, хотя формально и избиравшуюся плательщиками общинного налога. Эта масса была далека от общественных интересов и находилась тогда, как, впрочем, и теперь, под безусловным влиянием цадиков. В то время еще не ощущалось в Варшаве влияние русских евреев. Только после выселения из Москвы и перехода многих московских промышленников в Варшаву стала постепенно разгораться борьба между национально настроенными русскими евреями и представителями польской ассимиляции. Эта борьба имела и глубокие политические корни. Польское еврейство стремилось сохранить добрые отношения с поляками, которые, с своей стороны, обвиняли еврейство в готовности идти навстречу обрусительным начинаниям правительства. Прилив в Варшаву и в Лодзь русско-еврейских элементов, говоривших по-русски, давал полякам повод, несмотря на все старания польских евреев проявлять солидарность с польскими политическими интересами, обвинять еврейство в измене польской культуре; этим питались врожденные полякам антисемитские чувства, постепенно доросшие в новейшее время до бойкота евреев. В результате усиленной борьбы со стороны новых элементов русским евреям удалось завоевать некоторые позиции в общинном управлении Варшавы. Одним из представителей литовского, то есть русского, еврейства, примиряющего борющиеся стороны, был общественный работник Сигизмунд Фрумкин, брат гродненского деятеля А. Фрумкина. К несчастью, Фрумкин умер сравнительно молодым человеком; эта потеря не могла не чувствоваться в течение последнего десятка лет до войны, когда еврейско-польские отношения так обострились, причем с польской стороны выдвигался предлог русификаторской роли русских евреев, нахлынувших, по словам поляков, в Варшаву.
