Петроградские евреи конца восьмидесятых и начала девяностых годов помнят подвижную маленькую фигурку старика с белой, длинной, заостренной двумя концами бородой, с выразительным подвижным лицом и острыми, умными, проницательными глазами. Это был рабби Шмуэль Быховский. Всегда чистенько одетый, в длинном сюртуке, с пучками бумаг в карманах и в руке, он всегда был занят, всегда спешил, разъезжая по всему городу на извозчиках. Он был другом всех швейцаров в министерствах и желанным гостем для всех курьеров, обслуживавших кабинеты директоров департаментов и других высоких сановников. Каждый день, а иногда и по нескольку раз в день рабби Шмуэль являлся с докладом к барону Гинцбургу, получал от него указания и пускался опять в хождение по департаментам. Быховский был представителем ортодоксальной провинции, аккредитованным при бароне Гинцбурге в Петербурге. Он вел обширную переписку, неизменно на древнееврейском языке, которым он пользовался свободно для выражения самых запутанных административных мыслей. Быховский знал о зарождающейся в голове сановника, ведающего той или другой отраслью еврейских дел, мысли, он первый как бы чутьем догадывался о готовящемся циркуляре, знал, кто и когда и кому докладывает о том или другом вопросе, и никто лучше его не умел вовремя подать записку, повлиять на то, чтобы доклад был отложен, пока лицо, от которого зависит решение данного вопроса, не будет надлежащим образом подготовлено. Он был желанным гостем на дому у многих чиновников. Быховский был весь к услугам тех, представителем которых он являлся; с особенной зоркостью он следил за теми делами, которые имели своим предметом ту или иную сторону еврейской духовной или религиозной жизни. Семья его жила в Могилеве. На Пасху и на осенние праздники он уезжал к себе домой. Кажется, это были единственные недели его отдыха в течение многих лет его хлопотливой и крайне полезной работы. Когда я начал заниматься еврейскими делами, Быховский стал моим постоянным посетителем. В 8 часов утра он уже сидел у меня в кабинете, сообщал о результатах своих хлопот и разведок в предшествующий день и уходил от меня снабженный всякими справками, записками, докладами и т. д. Период его пребывания в Петербурге был особенно важен с точки зрения еврейских дел. Это было переходное время от паленской комиссии до конца царствования Александра III, когда министром внутренних дел был Н.И. Дурново. Надо ли говорить, что Быховский был весьма популярен во всем литовском еврействе, но авторитет его стоял очень высоко и в среде ортодоксального петроградского еврейства. Знаток Талмуда, хасид, но не любавический, он пользовался большим уважением в тех синагогах, где он молился. Никто лучше его не умел распространять те или другие лозунги дня, вызвать агитацию в провинции, повлиять на то, чтобы в Петербург сыпались прошения и заявления со всех концов черты оседлости. И когда на очередь дня выдвинулся вопрос о меламедах или хедерах, то Быховский из Петрограда и Ниссон Каценельсон из Киева поставили на ноги все ортодоксальное еврейство и в Министерство народного просвещения посыпались тысячи прошений, каждое с сотнями подписей. Быховский, когда я с ним встретился, был уже глубоким стариком, ему было более 70 лет. Но свежесть ума и физическая подвижность его были и тогда изумительны. Около восьми-девяти лет я его знал еще бодрым работником, пока годы не взяли свое, восьмидесятилетний старец заболел тяжелой болезнью и после месяцев страданий отошел в вечность. В Петербурге, да и во всем еврействе, образовался пробел. Появилось, правда, много желающих занять то же амплуа. Из разных центров раздавались голоса о необходимости иметь подобного представителя в Петербурге. Такие действительно и появлялись, но рабби Шмуэля Быховсхого никто заменить не мог. С благодарностью не только за себя лично, но и за всех, кто работал с Быховским, я останавливаю свои мысли на памяти этого неутомимого деятеля.
