Евреи в России: XIX век полностью

Ему пришла в голову несчастная мысль использовать четыре полупраздничных дня, чтобы обучить нас поэме «Иецив-Писгом»[59], которая читается в этот праздник в синагоге с особым, издревле установленным напевом. Поэму эту изучали обыкновенно в старших хедерах, нам же, малышам, она была совершенно не под силу: она написана акростихом на совершенно нам незнакомом — халдейском языке, притом таким вычурным, тяжелым слогом, что до сих пор многочисленные комментаторы не пришли в соглашение относительно смысла многих предложений. Ребе сам вскоре понял трудность своей задачи, но ему непременно хотелось отличиться, показать себя; он уж был таков, что никакая трудность его не останавливала, а, напротив, придавала ему еще более энергии, — и он работал, напрягая все силы, сыпал пощечины направо и налево, и дело хотя с трудом, но как будто налаживалось. Но вот наступил канун праздника, и когда ребе стал подводить итоги, то дело вышло дрянь: оказалось, что никто из нас не усвоил «Иецив-Писгом» как следует; одни спотыкались в переводе, другие не пели надлежащим образом, были такие, которые затруднялись в чтении. Ребе не выдержал, схватил канчук, наполнившимися кровью глазами посмотрел на всю нашу компанию, как бы соображая, кого избрать своею жертвою, и наконец набросился на Менделя. Сын бедного столяра, Мендель был малый здоровенный, ловкий и жизнерадостный; он был устроителем всех наших гуляний и победителем во всех единоборствах и бегах. Все эти качества сделали Менделя любимцем товарищей и предметом ненависти для мазика, который часто делал его козлом отпущения за грехи всего хедера. Так и теперь за незнание всеми «Иецив-Писгом» он вздумал выместить свой гнев на Менделе, что мы все нашли крайне несправедливым. Особенно возмутился этою несправедливостью сам Мендель, и когда ребе схватил его, чтобы совершить над ним экзекуцию, он яростно вцепился обеими руками в его густую бороду. Наступило отчаянное единоборство, окончившееся тем, что Мендель хотя вынес из него в виде трофеев два пучка рыжих волос, но, отброшенный своим противником назад, упал, ударившись головою об стол так, что потекла кровь. Не довольствуясь этим, ребе воспользовался лежачим положением Менделя, сел на него и стал его стегать кнутом. Я не выдержал и крикнул:

— Оставь, мазик, роше (нечестивый)!

Это только подлило масла в огонь. Ребе стал еще яростнее стегать Менделя. К счастью, прибежала на крик Менделя ребецин, вырвала его из рук истязателя, увела в сторону и стала обмывать и успокаивать. Между тем ребе, поотдохнув и приведя в порядок свою растрепанную бороду, обратился к классу и сказал: «А вы, шкоцим (гады), ступайте домой; с вами рассчитаюсь после праздника!»

Потом, повернувшись ко мне, сказал: «А ты думаешь, что ты у меня меюхес (аристократ)? Будешь меня учить?» И, схватив меня за воротник и подняв вверх так, что я повис в воздухе, он выставил меня за дверь, крикнув: «Ступай! Чтобы отныне твоей ноги здесь не было!»

Я был ошеломлен этим поступком ребе. Как, меня исключил, выбросил, как щенка какого! Лучше бы выпорол! Я разрыдался. Между тем уцелевшие товарищи, вышедши из хедера, стали меня утешать. «А тебе наплевать на все это! — сказал шустрый Лейбеле. — Выбросил, так выбросил! Тем лучше! Охота учиться у этого мазика!»

Лейбеле тут же сделал предложение: украсть у ненавистного ребе его канчук и бросить в огонь. Предложение это, конечно, принято было с восторгом. Решено было держать этот план до осуществления его в строжайшей тайне, и все мы поклялись на цицес никому о том не говорить ни слова. Товарищи разошлись в приподнятом настроении.

По дороге домой мною опять овладело уныние; какой-то червячок засел глубоко и грыз мое сердечко: как-никак, а выкинул же я нехорошее коленце. Что они там дома скажут?

Дома я застал всех своих. У мамы и Ройзы на лице выражение не то жалости, не то укора. Видно, Рыжий уже все рассказал маме. Дедушка углубляется в книгу и не приветствует меня — это тоже недобрый знак. Мама берет меня на руки, вглядывается в меня, целует: «Что с тобою, дитятко? Ты плакал, глаза такие красные! Что там случилось?»

Я расчувствовался, стал беспорядочно рассказывать, говорил больше междометиями: «“Иецив-Писгом”!.. Ребе бил Менделя… лилась кровь… меня выбросил!..» Я разрыдался. Ройза накинулась на маму: «Что вы мучите ребенка?! Дайте ему хоть покушать!» И она тут же принесла мне тарелку с супом, сладких печений, из тех, которые она испекла на праздник. Я успокоился и принялся за еду. Оживившись после вкусной еды, я сказал Ройзе, смеясь: «А мы устроим ребе хорошую штучку! Будет он помнить нас!» — «Ну, какую?» — спросила Ройза. «Нельзя сказать, нельзя!» — «И мне не скажешь? Мне?» — «А ты никому об этом, никому не скажешь?» — «Никому». — «Поклянись же!» — «Клянусь!» — «Нет, поклянись на цицес!» — «У меня же нет цицес, разве ты не знаешь, что женщины их не носят?» — «Так пойдем!» Я взял Ройзу за руку, отвел ее в темный угол за печью и сказал ей на ухо: «Украдем канчук».