Евреи в России: XIX век полностью

Когда мне исполнилось четыре года, домашние стали поговаривать об отдаче меня в хедер. Я этому очень обрадовался. Что тянуло туда мое молодое сердце — ореол ли ученых в изображениях Ройзы, благоговение ли к книге, наблюдаемое кругом (к книге относились не только как к предмету полезному, но как к чему-то дорогому; если книга нечаянно падала на землю, ее бросались поднимать и, подняв, целовали ее, как бы прося извинения за небрежность), или же вид мальчиков, часто выбегавших из находившегося вблизи нашего дома хедера и весело игравших на улице? Как бы то ни было, ноя стал проситься в хедер, и просьба моя была охотно исполнена. Этот весьма важный акт в жизни копыльца был совершен с подобающим торжеством: окутанного в большой талес (молитвенную ризу), мать понесла меня на руках в сопровождении родных в хедер, где я был любезно встречен меламедом, который, погладив и приласкав меня, посадил меня за стол и тут же приступил не то к занятиям, не то к испытанию моих способностей. Раскрыв молитвенник, он показал мне первую букву алфавита — алеф, обращая мое внимание на отличительные ее признаки; потом, показав мне ее в различных величинах, предложил мне самому отыскать эту букву на другой странице среди других букв; и когда это мне удалось, раздались радостные восклицания родных, меня осыпали поцелуями, а сверху ко мне на стол дождем посыпались монеты и конфеты, причем меня уверяли, что это ангелы с неба бросают мне дары и что дары эти постоянно будут сыпаться на меня, если я буду послушен и прилежен.

Разочарование, однако, наступило быстро. Самый вид классной комнаты мог привести в уныние даже копыльца, непритязательного насчет эстетики и комфорта. Довольно большая комната с осеревшими и почерневшими стенами, прогнившим полом и потолком, освещенная одним окном, стекла которого были слеплены из осколков, — комната эта была жилой квартирой меламеда. В ней помещались большая печь, полка с кухонною посудою, кровать, колыбель для грудного ребенка, затем и прочие хозяйственные принадлежности. Среди комнаты копошились ребятишки меламеда, расхаживали представители животного царства в лице кормилицы-козы, благочестивых, хотя и крикливых, кур и озорника-петуха. Собственно хедер состоял из «красного угла», где восседал ребе на высоком мягком стуле с истрепанным сиденьем у длинного стола на гнилых ногах, по бокам которого стояли две длинные скамьи для учеников. Исчисленные предметы составляли всю классную мебель, и, надо сказать правду, крайне мучительную, ибо скамьи были без спинок и слишком высоки для нашего возраста, так что ноги наши при сидении висели в воздухе и отекали; не меньше докучал постоянно колебавшийся на своих больных ногах старый стол, при каждом прикосновении издававший скрип, похожий на вздох умирающего.

Мой первый ребе был простак; он знал только то, чему учил, то есть еврейское чтение, что знал в Копыле каждый простолюдин, и если он выбрал себе это занятие, вместо того чтобы быть, например, трубочистом или извозчиком, то только потому, что и для этих немудреных профессий нужна какая-нибудь сноровка, чего у него не было и чего от него, как от меламеда, не требовалось. Приемы обучения были примитивные, раз навсегда установленные. Не имея никакой подготовки и никаких пособий, меламед должен был брать трудом. А труд этот был варварский: он должен был вдалбливать в нежные головки малюток названия двадцати двух букв алфавита и десяти гласных знаков и заставлять их понимать, например, что комец (о) под цадик (ц) значит «цо», мелупум (у) [под] шин (ш) — «шу», и проч. Но если такой метод обучения был труден для меламеда, то легко себе представить, как трудно было для наших слабых мозгов усвоение такой мудрости, как мучительно должно было быть такое механическое учение, в связи с описанным освещением и обстановкою классной комнаты, особенно если принять во внимание, что обучались мы чтению языка древнего, нам непонятного. Жизнь в хедере была бы для меня невыносима, если бы не то обстоятельство, что меламед учил каждого отдельно, а так как в хедере было около двадцати учеников, то на долю каждого приходилась только 1/20 хедерного дня, в остальное же время мы располагали свободою, которою я широко и пользовался; играл на улице с товарищами, забегал домой к Ройзе, делал визиты маме в лавке, встречая везде радушный прием.