Из Воложина Гершон направил свои стопы в Карлин[76], где проживал старший брат его, впоследствии кареличский раввин. Тот снабдил его «днями» и поместил в местном клаузе. Гершон вздохнул свободно. Он опять очутился в привычной ему сфере. К тому же он вскоре нашел в карлинском клаузе друга и наставника в лице местного даровитого молодого человека, М.А. Шацкеса, впоследствии автора наделавшего много шуму сочинения «Hamafteach»[77], которое публично сожжено было в 1866 году в Гродне на синагогальном дворе по приказанию местного проповедника — фанатика р. Нохимки. Шацкес уступал Гершону в способности философского мышления, зато превосходил его в знании Талмуда, особенно агадической его части, которая наряду с прекрасными нравственными сентенциями и денными историческими сведениями содержит иногда непонятные сказания, чудовищные гиперболы и явно противные действительности суждения об окружающем мире. До серьезной критики или толкования агады Шацкес не дорос, для этого недоставало у него положительных знаний, в особенности знания истории вообще и истории семитических народов в частности, недоставало знания семитических языков и языков греков и римлян и их мифологии; недоставало и научного метода для разработки этих древних памятников. Как многие другие комментаторы и критики того времени, Шацкес не понимал того, что всякое литературное произведение должно быть рассматриваемо как продукт своего времени, в связи с господствовавшими тогда понятиями и с состоянием тогдашней науки, и что нельзя, например, автору времен V века ставить в вину незнание им шаровидности Земли, закона тяготения, движения Земли вокруг Солнца и проч. Останавливаясь на известных местах агады, Шацкес в своем «Hamafteach» резко указывает на их несуразность, несоответствие физическим законам и здравому смыслу, а чтобы реабилитировать их авторов, он придает этим местам характер иносказательный, аллегорический, с натяжками толкуя их на основании новейших открытий и с трудом втискивая в их рамки высшие философские идеи и даже вольтерианские мысли. Научного значения сочинение Шацкеса поэтому далеко не имеет; встретило же оно восторженный прием у маскилов шестидесятых годов, с одной стороны, и яростное негодование ортодоксов — с другой, потому, что вопросы, поставленные им агадистам, были ясны, сильны и ядовиты, а ответы на них были слабы, вымученны, натянутость их была очевидна для всякого, так что в уме читателя оставались только эти вопросы, во всей их незыблемой силе. Кроме того, ортодоксов возмущала манера его влагать свои вольные воззрения в уста талмудистам, прикрывая таким образом всякую ересь авторитетом последних.
Как бы то ни было, знакомство с Шацкесом дало Гершону новую пищу, раскрыло ему новые горизонты. Общим с Гершоном было у Шацкеса и критическое отношение ко всему складу общественной жизни литовских евреев, которое во всей силе выражено было вторым в изданном им в семидесятых годах жаргонном юмористическом сочинении «Der litwischer Erew-Peisach»[78].
Частые дружеские беседы Шацкеса с Гершоном, их вольные суждения и сарказмы вскоре вызвали негодование прихожан карлинского клауза; но с первым, как с местным жителем, и притом достаточно обеспеченным в материальном отношении, ничего не могли сделать; Гершону же пришлось оставить свой новый приют и перекочевать в другой город. Так странствовал он в течение нескольких лет из города в город, из клауза в клауз — и все с тем же результатом. Но все эти треволнения и лишения ни на волос его не исправили, и братья решили чем скорее женить его. Жена, говорили они, отнимет у него прыть, отобьет охоту шутить и мудрствовать, заставит остепениться, «сделаться человеком».
Для меня, тогда двенадцатилетнего мальчика, начало просветительного движения в Копыле прошло, не оставив за собою заметных следов. Одно я смутно понимал: что не все так гладко, так просто, что бывают различные взгляды, различные мнения о многом из того, что происходит и что проповедуется кругом. А занятия мои между тем шли обычным порядком. От упомянутых выше учителей Талмуда я переходил к учителям высших степеней.
