Вскоре отец, получив от меня восторженное письмо об оставленных им книгах, прислал мне полное многотомное виленское издание Библии (Лебенсона и Бен-Якоба). В этом издании кроме комментариев, игнорировавших всякие агадические и каббалистические толкования и доискивавшихся точного смысла Библии на основании трудов лучших экзегетов и филологов еврейских и христианских, сильно заинтересовали меня и «введения» к каждой из книг Св. Писания. Авторы этих «введений» критически относились к подлежащим их суждению книгам, старались определить, кем и когда каждая из них составлена, указывали на индивидуальные свойства и особенности дарования их авторов, на различие слога и воззрений» даже на грамматические ошибки, как будто дело шло об обыкновенных литературно-поэтических или исторических сочинениях. Все это делалось с оговоркою: книги эти божественного происхождения, написаны по наитию Св. Духа и содержат в себе сокровенные идеи; но, коль скоро идеи эти воплотились в человеческое слово и выражены различными пророками различно, мы вправе и обязаны изучить это слово, эту материальную оболочку божественной мысли в различных ее формах, оставляя проникновение в сокрытые в нем тайны ученым высшего порядка. Нельзя сказать, чтобы оговорка эта меня совершенно успокоила, но формально обвинять этих авторов в ереси нельзя было.
Да и не только формально. Общий лозунг авторов той эпохи был: «» («Тора и мудрость»). Тора и мудрость — это две родные сестры, долженствующие всегда идти рука об руку; Тора и мудрость, или вера и разум, должны быть всегда согласны между собою, да они и не могут противоречить одна другой, так как обе они истекают из одного и того же Источника — из Божества. Тора и мудрость не противоречат одна другой, а дополняют друг друга. Тора без светских познаний непонятна, вера без разума часто переходит в суеверие, в изуверство, что равносильно язычеству; разум же один без веры, без богобоязни недостаточен: он не всегда и не везде может служить защитою от волнующих нас страстей. Стремления гасколы («просвещения» — так называлось со времени Мендельсона новое просветительное движение в литературе и жизни) поэтому вполне законны, и маскилим («просветители» — представители нового движения) стоят на вполне лояльной почве. Да, они не еретики, как утверждают «мракобесы» («»), решаю я, бегая взад и вперед по комнате, волнуемый борющимися во мне разнородными элементами. Впрочем, они, собственно, ничего нового не проповедуют: таких же взглядов держались и столпы еврейской науки — Саадия Гаон, Маймонид, Иегуда Галеви, Иби-Эзра и многие другие, на которых представители новой школы и ссылаются, И если еще у кого-либо может явиться сомнение насчет правомерности нового течения, то оно окончательно должно исчезнуть по прочтении книги «Теудо Беисроэль» («Поучение Израилю») И.Б. Левинзона, всесторонне и систематически изложившего его основные начала и во всеоружии таланта и эрудиции защищавшего эти начала от всех мракобесов.
А между тем твердыня мракобесия еще могуча, а борцы за свет, за истину так слабы!.. Но будущность принадлежит им, этим борцам, — в этом я уверен; они сильны верою в свою правоту, в конечную победу света над мраком. Они пока собираются с силами, тайком ощупывают почву, осматривают позицию, делают подкопы, подкладывают мину под старую крепость, но вскоре они приступят к штурму, и они возьмут, возьмут ее…
В то время, когда во мне, благодаря новым книгам, происходила внутренняя борьба и совершался переворот во взглядах на религию, на жизнь, кругом в Копыле жизнь шла своим обычным порядком, которому я всецело подчинялся. Теория теориею, а практика — практикою. Многое в религиозной практике я считал необязательным, даже смешным, однако не решался манкировать им. «» («Хотя закон разрешает»), говорится в Талмуде в подобных случаях, не следует, однако ж, руководствоваться этим, дабы не оскорблять религиозного чувства простонародья. Но эта осторожность соблюдалась мною только относительно практического применения своих убеждений, скрывать же самые убеждения и источник их, новые книги, я не считал нужным. Принадлежа к привилегированному сословию, я был застрахован от преследований. Если же мне приходилось заниматься новой литературой только по ночам, то это потому, что весь день я по-прежнему занимался Талмудом под руководством пилпулиста (софиста) Лейзера-Янкеля, прозванного хариф (остроумным), — того самого длинного, безбородого, долгорукого Лейзера-Лейзера-Янкелякоторый, как я уже рассказывал, имел привычку жевать свой язык и пейсы.
