Уже на первой лекции Лейзер-Янкель развернул предо мною всю гибкость и тонкость своего ума. Он исходною точкою своего титула взял не действительно трудно объяснимое место в Талмуде, а, наоборот, остановился на очень ясном предложении, о смысле которого не может быть двух мнений. Но именно эта простота и ясность останавливает его: как такой ученый, как р. Звид, скажет столь простую мысль, известную и сапожнику?! Это невозможно; следовательно, тут таится что-нибудь другое, Разбирая и разжевывая слова р. Звида, он наконец доискивается в них до новой мысли, нового законоположения, которое он силою ловких изворотов, хотя и с большим трудом, втискивает в рамки данного предложения. Казалось бы — хорошо, простота устранена и дело улажено; но беда в том, что законоположение, только что открытое Лейзером-Янкелем и навязанное им р. Звиду, оказывается прямо противоположным мнению, высказанному тем же р. Звидом в другом месте; а этого ведь нельзя так оставить: не может же р. Звид противоречить самому себе; кроме того, осматриваясь кругом, Лейзер-Янкель находит, что новооткрытое мнение р. Звида явно не согласуется с мнением такого авторитета, как р. Локиш, высказанным в другом трактате по другому случаю. Беда! Куда ни кинь, везде клин, и чем дальше в лес, тем больше дров. Лейзер-Янкель приходит в возмущение; все как бы сговорились нагромождать ему препятствия на пути, причинять ему муки! Он обращается к другим трактатам, к другим аналогичным сданным вопросам, сличает, анализирует их в надежде найти в них спасение, исхода из крайне затруднительного положения, но этим дело еще более осложняется и запутывается. В отчаянии он набрасывается на комментаторов, на Магарам, Магарам-Шиф, на Магаршо. Вот в Магаршо он как будто нашел уже якорь спасения, но вдруг является «Шаагес-Арие» и разбивает в пух и прах выводы Магаршо, и Лейзер-Янкель сознает правоту этого «Шаагес-Арие» и назло самому себе приводит в пользу «Шаагес-Арие» сто одно доказательство…
Я стараюсь мысленно следить за Лейзером-Янкелем, и пред моим умственным взором развертывается страшная картина: все безбрежное «море Талмуда» («
Лейзер-Янкель умолкает. Он сидит вспотевший и измученный, но глаза его сияют радостью.
— Правда, искусно? — обращается он ко мне с самодовольною улыбкою.
— Искусно-то, искусно, — отвечаю я, — но знаете ли вы, ребе, на кого вы похожи? На человека, который сам нацарапал себе рану, для того чтобы потом лечить эту рану пластырями. Не царапайте, ребе, здорового тела, и не надо будет лечить!
— Не царапайте! — повторил Лейзер-Янкель, смеясь. — Но что делать, когда зудит?
— Тогда лечитесь от чесотки.
— Против моей чесотки уж нет лекарства; слишком старая и закоренелая болезнь, — ответил грустно ребе.
