В копыльском клаузе появился новый и очень интересный поруш — красивый, белокурый с голубыми глазами юноша, почти еще дитя (ему было тогда лет пятнадцать), но уже балабесел (малолетний супруг). Это был Янкель, сын старобинского раввина, известный во всей окрестности под громким именем «старобинский илуй». Когда Янкелю исполнилось тринадцать лет, его женили на восемнадцатилетней деревенской девице, дочери богатого арендатора; но она пришлась ему не по душе, и он, прожив с нею около двух лет, бросил ее и в качестве поруша прибыл для продолжения своего талмудического образования в копыльский клауз, где встретил радушный прием. Янкель Старобинер сразу удивил всех не идущею к его возрасту серьезностью, а также и эксцентричностью. Он был не в меру прилежен и, сидя в уголку, работал неустанно днем и ночью, избегая разговоров с товарищами. Видно было, что он по натуре своей человек крайне живой и общительный и что ему стоит больших усилий жить одиноко и безмолвно, но, как говорится в Мишне, «работы много, а день краток», — работа пред Янкелем лежала огромная; он, правда, уже знал наизусть четыреста листов Талмуда, но ведь это только капля в море, а день так краток — всего в 24 часа! Приходилось поэтому дорожить каждою минутою. Странна была также его молитва. Поруши обыкновенно не придавали особенного значения молитве, считая далеко важнее ее учение, и предоставляли филистерам драть себе горло, а сами, мало участвуя в общей молитве, занимались в это время Талмудом. Янкель Старобинер же, молясь, вопил, кричал, неистовствовал, раскачиваясь при этом иногда так сильно, что попадал лбом в каменную стену. Впоследствии он мне объяснил причину своих неистовых криков и качаний: при чтении самой важной молитвы шема, которою утверждается абсолютное единство Божие, именно при словах: «Слушай, Израиль, Господь Бог наш, Господь един есть», к ужасу его, Янкеля, пред его духовным взором является сатана, и чем крепче Янкель закрывал глаза, чем больше он криками и качаниями отгонял его, чем больше отмахивался от него руками и ногами, тем явственнее и упорнее страшный призрак стоял пред ним. Это обстоятельство так его мучило, что он не раз готов был наложить на себя руки.
Как все поруши, Янкель ел каждый день у другого обывателя. По субботам он столовался у нас. Вначале Янкель чувствовал себя у нас за столом не по себе. Кроме меня, мамы и моих трех младших братьев тут находилась семья нашего жильца — Hoax Хавелес с женою и тринадцатилетнею дочкою Гинделе, баловницею и любимицею родителей. Hoax Хавелес, прозванный «остряком», не в пример другим копыльцам, был человек жизнерадостный. Зарабатывая всего два рубля в неделю ведением книг у местного арендатора, он был доволен своею участью; улыбка никогда не сходила с уст его, он всегда шутил, острил, каламбурил. За столом у нас поэтому всегда, а в особенности по субботам, было шумно, весело. А это общее веселье дразнило Янкеля. Особенно невыносимо было для него в первую субботу присутствие шаловливой черноокой Гинделе, сидевшей как раз насупротив его и с любопытством смотревшей на него. Ему становилось жутко; его бросало то в холод, то в жар; он то бледнел, то краснел, и, как низко ни опускал он голову, как ни силился избегать ее вида, ее взгляда, образ ее неотступно стоял перед ним; точь-в-точь как то страшное видение во время молитвы!..
«Если к тебе пристал лукавый, тащи его в школу», — говорит Талмуд; то есть единственное средство против искушений дьявола, против всяких плотских страстей — это книга. Янкель, конечно, знал об этом и в следующие субботы, как только входил к нам в дом, он брался за первую попавшуюся ему книгу, с которой не поднимал глаз во все время еды. Однажды я подсунул ему нарочно книгу кременецкого мудреца «Теудо Беисроэль», любопытствуя, какое она произведет на него впечатление. Я знал, что книга эта считалась самою вредною и что имя «Кременецера», как называли ее автора — Левинзона, произносилось не иначе как в сопровождении слов «» («Да истребится имя его и память о нем»), поэтому я предварительно вырвал первый, заглавный лист этой книги. Янкель, ничего не подозревая, ухватился за анонимную книгу и стал читать предисловие. По мере чтения он, видимо, все более и более волновался, менялся в лице. «Действует, — подумал я, — но в каком смысле?» Дочитавши предисловие до конца и увидев подпись автора, он изумленно спросил меня: «Так это сочинение Кременецера?» Я ответил утвердительно и назвал сочинение по имени. «Да ведь говорят, что «Теудо Беисроэль» — сочинение еретическое, а тут слова святые?» — «Так судят об этой книге и ее авторе только не читавшие ее или лицемеры», — ответил я.
