Спустя год усиленных занятий наше трио, суммируя свои духовные приобретения, пришло в уныние. Правда, мы сделали большие успехи в знании средневековой еврейской философии, еврейского языка и Библии, ознакомились с новым течением в еврейской литературе; но мы не вышли из узкого круга богословских интересов, не приобрели никаких реальных знаний. Да приобрести их было мудрено: в еврейской письменности того времени не было даже элементарных руководств по математике, географии, истории и прочим общечеловеческим знаниям. Ясно стало для нас, что нам прежде всего необходимо ознакомление с европейскими языками, и к изучению этих языков, а прежде всего русского и немецкого, мы решили приступить. Как взяться за это дело в Копыле, где нет ни книг, ни учителей? Казалось бы, что это невозможно, но для юношей, одолевших Талмуд, Шулхон-Арух и Маймонида с их комментариями, нет ничего невозможного, и мы бодро приступили к делу. Я раньше кое-как научился у одного странствующего шрайбера немецкому и русскому чтению и письму, чему мне нетрудно было научить теперь своих товарищей по сохранившимся у меня букварям и прописям. Затем, обзаведшись словарями — русско-немецким Шмидта и немецко-еврейским Бен-Зеева[87], мы постановили выучивать ежедневно наизусть по две страницы словаря. Однако же спустя месяц мы убедились, что так далеко не уйдем, и после поисков мы раздобыли две книги, одну немецкую, другую — русскую; это были немецкий перевод «Телемака» Фенелона и роман Ф. Булгарина «Иван Выжигин»[88]. С «Телемахом», благодаря родству немецкого языка с еврейским жаргоном и знакомству с немецким переводом Библии, дело шло довольно успешно. Кроме немецкого языка мы благодаря «Телемаку» ознакомились с жизнью и верованиями древних греков. Далеко труднее было нам совладать с «Иваном Выжигиным». Проведши всю жизнь в хедере и клаузе и не приходя в соприкосновение с христианскими жителями города, мы понятия не имели о русской речи. Приходилось поэтому о каждом русском слове справляться по словарю Шмидта, и если соответственное немецкое слово не было нам известно, то и по немецко-еврейскому словарю; а так как оба эти словаря были неполны, то о многих словах, особенно иностранных, приходилось кое-как догадываться по смыслу. Так или иначе, но после долгих трудов книги эти были пройдены. Но каков был мой конфуз, когда становой Здроевский, пред которым мама хвастала моими успехами в русском языке, будучи однажды у нас, выслушал меня! Услышав мое чтение, он покатился со смеху. Ударения были варварские, а хуже всего то, что в моей азбуке не оказалось шипящих звуков ж, ч, щ и мягких ль, нь, сь и проч., так как таких звуков не знает ни библейский язык, ни разговорный еврейский. Не лучше вышло и мое испытание по немецкому языку, которому подверг меня другой приятель мамы — немец, эконом близкого имения. Моя немецкая речь оказалась непонятною, чтение — неправильным.
