Такое же впечатление произвело на нас прелестное произведение молодого даровитого поэта Михи Лебенсона «Шире бать-Цион» («Песни дщери Сиона»)[83], в котором любовь и красота палестинской природы, мужество и благородство, прелесть языка и благозвучие рифм сплетаются в прекрасный и благовонный букет.
Маленькая Гинделе, присутствуя часто при моем чтении, удивлялась восхищению, которое оно вызывало во мне: она привыкла слышать заунывный припев при чтении книг, видеть, как при этом морщат себе лоб, строят кислые лица, а тут — подъем духа, смех, восторг! Ее усиленные просьбы передать ей содержание того или другого стихотворения или статьи я находил неуместными и неисполнимыми. Разве такие возвышенные мелицы, такие глубокие мысли могут быть доступны женскому уму? Да я считал профанациею по отношению к божественным поэтам передачу их чувств и мыслей на простом разговорном языке, Гинделе поэтому часто жаловалась мне на то, что девочек у нас не учат, как мальчиков, древнееврейскому языку, что, кроме Briefensteller'а[84], который она уже сотни раз перечитывала и переписывала, у нее ничего нет для чтения. Я охотно обещал ей найти подходящие для нее рассказы на жаргоне и в первый новый приезд мойхер-сфорима приобрел у него две книжки А.М. Дика: «Chazkele alein» и «Schmaje Gut-jomtow-biter»[85]. Книжки эти были новизною и для меня, да и заглавия их возбудили во мне интерес к ним. В тот же вечер я за чаем вслух прочел эти рассказы в присутствии мамы, младших братьев, Ноаха Хавелеса, его жены и Гинделе. Впечатление, произведенное этими юмористическими рассказами на моих слушателей, превзошло всякие ожидания. Все без исключения внимательно слушали, даже кухарка и та, не трогаясь с места, простояла все время на пороге, ведущем из кухни в столовую, как бы пригвожденная. Все смеялись, восхищались. Гинделе мне была очень благодарна за эти книжки; она их читала своим подругам. Книжки вскоре обошли весь город, произведя везде фурор. Дик сделался с того времени очень популярным в Копыле. Его maasses[86] раскупались нарасхват, имена их героев сделались нарицательными, а отдельные их выражения вошли в поговорку. Читались эти рассказы обыкновенно в субботние дни юношеством, с удовольствием слушали их старшие женщины, знакомые с жаргонною письменностью; но и серьезные ученые, отцы семейств, с пренебрежением относившиеся к «женским» книгам, охотно прислушивались к ним, не подозревая в них ничего худого: ведь это только maasses. Один молодой смельчак однажды даже прочел «Chazkele alein» с амвона в клаузе, когда старики ригористы отсутствовали. Бахуры и поруши сначала были возмущены этой неслыханною дерзостью, но, вслушавшись, смеялись, хватались за бока и уж конечно дослушали до конца.
Я и мои товарищи были удивлены действием жаргонных рассказов Дика на народ. Правда, действие это было поверхностное, неглубокое, зато широкое, захватывающее массу. И подумаешь только, каким простым, дешевым орудием он действует, этот Дик: грубым, неотесанным разговорным языком, без мелицы, без цитат, без логических доказательств. Он даже ничего не выдумывает, берет обыденные явления, повседневные фигуры и только умело их сопоставляет, группирует в нарисованной им картине — и у кого есть глаза, тот видит в ней современное общество, его изъяны, его недуги.
<p>XIII. Горький корень учения. Мечты о раввинском училище</p>
