И Хаим, и Янкель решились не медлить более с женитьбою. Это, однако же, не значило отречься от своей заветной цели — вступления в раввинское училище; ничуть не бывало. Женитьба ведь не мешает другим копыльцам готовиться к раввинскому званию в разных иешивах и клаузах, почему же невозможно будет им, Хаиму и Янкелю, после бракосочетания поступить в раввинское училище? Наоборот, только женитьба даст им и нужные для этого средства, и независимость от родителей.
Бедный Хаим для обоснования семьи вынужден был спуститься на несколько ступеней общественной лестницы. Отец его, Мейшке Хае-Сорес, был человек талмудически образованный, несколько философски настроенный, из учеников и почитателей раввина р. Бера. Он все время проводил вне Копыля, занимаясь в разных городах учительством, делом, плохо оплачивавшимся, вследствие чего главною кормилицею семьи и представительницею дома была жена его, Хае-Соре, прозванная die schwarze[91], по другой версии — die grobe[92], а по иной — die lange[93], женщина очень набожная, добрая и дельная, что называется, Eisches chail[94]. Ах, эта Хае-Соре! При всей ее черноте, длине и толщине, она была моей любимицею в детстве. И не только моей, но и всех копыльских юношей и клаузников, не исключая и аскетов-порушей, обыкновенно державшихся подальше от лиц женского пола. Она была всегда желанною гостьею в клаузе, и всякое ее появление встречаемо было там радостными кликами и восторженными аплодисментами всей почтенной публики. А имела Хае-Соре, не в пример другим лицам женского пола, вольный вход в клауз, и пользовалась она такою общею любовью за изготовляемую и продаваемую ею гороховую кашицу — лучшее лакомство для копыльцев вообще и копыльских клаузников в особенности. Было в Копыле, как я уже рассказывал, и другое любимое лакомство — редька с гусиным жиром, луком и солью. Это, бесспорно, хорошая вещь, но изготовляемая Хае-Сорой кашица ценилась еще выше, да и была лакомством совсем другого рода. Первое имело вкус остро-тонкий, горько-соленый, да и запах сложный и крепкий, хватающий за душу и доводящий до слез, — словом, имело в себе много пикантного; в гороховой же кашице ничего пикантного не было, зато в ней было что-то слащаво-нежное, мягкое и теплое — что-то женственное. Как ухитрялась Хае-Соре из обыкновенного гороха без всякой приправы изготовлять такой чудный деликатес, этого уж не знаю. Знаю только то, что она была единственною мастерицею в этой копыльской специальности. Пробовали было и другие копылянки из зависти подражать ей и конкурировать с нею, но ничего из этого не выходило: кашица Хае-Соры оставалась вне всякой конкуренции. День-деньской являлась эта Хае-Соре в клауз с таким же, как она сама, черным огромных размеров горшком, в котором торчала большая деревянная кухонная ложка. И, увидав ее, все бахуры и поруши, измученные и охрипшие от долгого учения, бросали свои фолианты, окружали свою любимую Хае-Сору, покупали по мисочке божественной амброзии и съедали ее тут же, набирая ее за неимением ложек, а также для полноты вкуса пальцами, съедали и приобадривались и освежались для дальнейшей работы. И Господь дал благословение Свое благочестивой Хае-Соре, горшок ее ежечасно пополнялся и опорожнялся, и гроши сыпались ей дождем. И жила она припеваючи, в счастии и благополучии.
