Евреи в России: XIX век полностью

В Бобруйске в то время было около десятка маскилов, тайных и явных, с которыми я вскоре познакомился. Все они были ревностными любителями просвещения и еврейской литературы, и в домах их горячо обсуждались стоявшие на очереди вопросы еврейской жизни, оценивались выходившие новые книги, дебатировались сколько-нибудь заметные статьи, появлявшиеся в народившихся еврейских газетах.

Еврейские газеты! Какая новизна! Появление их само по себе было знамением времени, и сравнительный успех их свидетельствовал о том, что просветительные идеи пустили корни в народе. С своей стороны, молодая еврейская журналистика служила могучим орудием в руках просветителей для пропагандирования новых идей среди массы народа. Первая газета — еженедельник «Гамагид» — появилась в Лыкке, в Пруссии, еще в конце пятидесятых годов; за нею последовали «Гакармель» в Вильне и «Гамелиц» в Одессе. Разумеется, в нашем кружке получались все они. День получения той или другой газеты был для нас истым праздником. Мы не могли дожидаться, пока их нам принесут домой, а бежали за ними на почту и читали их на ходу, на улице. И как читали! Читали с восхищением, читали от начала до конца, от заголовка до объявлений включительно. Тут все было важно, да и все писано высоким слогом, все пылало любовью к гасколе. Не только серьезные статьи и стихотворения, но даже мелкие корреспонденции с сообщениями о пожаре или об обрушившейся бане в каком-либо захолустном местечке непременно оканчивались указанием на необходимость гасколы. Гонорара сотрудникам не полагалось, да никому из них и в голову не приходило требовать вознаграждения за такое святое дело; зато они имели высокое нравственное удовлетворение. Не шуточным тогда делом было видеть свою статью напечатанною в газете. Не только стихотворение, но и самая заурядная корреспонденция делала своего автора известным, в некотором роде — бессмертным.

Вскоре и мне суждено было счастье вступить в ряды «бессмертных». Я написал письмо в редакцию «Гамелица», где изобразил в черных красках местное «священное (погребальное) братство», членами которого состояли самые ярые ортодоксы и видные жители города. Бросил я письмо это в почтовый ящик на авось, далеко не надеясь, чтобы оно удостоилось чести быть опубликованным. Но какова была моя радость, когда через некоторое время, раскрыв свежий номер «Гамелица», я увидел в нем мое письмо целиком напечатанным, а под ним — мое имя и фамилию en toutes lettres[102]. Боже мой, неужели это не сон, не обман зрения?

Я вырос в собственных глазах, и мне показалось, что я вырос и в глазах других, что и в синагоге, и на улице все уже знают, чем я стал, и смотрят на меня с благоговением.

Но на свете, как известно, ничего не дается даром, и мое счастье не составляло в этом отношении исключения: я дорого за него поплатился. Узнав о моей корреспонденции, всесильные члены погребального братства взбудоражились, тем более что описанный мною факт, свидетельствовавший о корыстолюбии и своеволии братства, вполне соответствовал истине. Созвано было экстренное общее собрание, которое, подвергнув меня суду, приговорило к высшей степени наказания, а именно: к «ослиному погребению» («»), то есть к лишению похоронных обрядов и почестей и к погребению вне ограды кладбища. Этот страшный приговор, внесенный в пинкос братства для руководства и точного исполнения, ошеломил меня своею несправедливостью и беспощадностью. Однако, сообразив, что такому позорному погребению я подвергнусь не сейчас, а когда-либо, когда мне вздумается умереть, а также и то, что смерть может настигнуть меня в другом месте, вне пределов досягаемости бобруйского «священного братства», я успокоился. И от всего этого инцидента, произведшего в городе столько шуму, у меня осталось только гордое сознание своей авторской славы, да и ореол мученичества за правду и справедливость.