Подвох, устроенный мне, крайне опечалил меня и товарищей. Но делать было нечего; мне оставалось только терпеливо выжидать другого случая. Хаим же и Янкель, как люди семейные и старше меня несколькими годами, не могли более откладывать дело и должны были принять окончательное решение. Хаим поступил на службу в акцизное управление, с тем чтобы, собрав несколько денег, отправиться в Вильну; Янкелю же претило этого рода занятие, и он, не считаясь со средствами и не останавливаясь ни пред какими лишениями, решил поступить в раввинское училище сейчас же, если только получит уверенность в том, что пребывание в этом заведении ни на волос не поколеблет его правоверия. Дело в том, что из всего нашего кружка Янкель один остался вполне верен традиции и не позволял себе на практике нарушения даже таких обрядов, которые он теоретически считал необязательными. «Если соберется синедрион, — говорил он, — для пересмотра существующих религиозных уставов наших и я буду членом этого синедриона, я первый подам голос за отмену многих и многих законов, установленных Талмудом; пока же такого постановления авторитетного синедриона не состоялось, я не считаю себя вправе отступить хотя бы на йоту от Шулхон-Аруха. Если из стен этого величественного здания каждый будет таскать по кирпичу, от него скоро ничего не останется». Я раз ему на то ответил, что «не имею ни малейшей охоты дожидаться синедриона, и не только потому, что приходилось бы слишком долго ждать, а может быть, и не дождаться его, но и потому, что никакой синедрион нам не поможет; даже если бы явился к нам сам Моисей и объявил те или другие раввинские или каббалистические предписания необязательными, его бы не послушали, раввины предали бы его анафеме, как величайшего еретика, ибо что значили бы раввины без раввинизма? Но не только раввины — вся еврейская масса так свыклась, сжилась со своим духовным ярмом, что ни за что не хотела бы расстаться с ним, как горбатый со своим горбом. Что до меня, то считаю постыдным для разумного существа обезьянничать, а критерием своих действий признаю только совесть и разум». Между мною и Янкелем по этому принципиальному вопросу часто происходили отчаянные споры, но, как часто бывает в таких случаях, каждый из нас оставался при своем мнении.
Пылкий Янкель не откладывал дела в долгий ящик, нанял подводу и поехал в Вильну. Прибыв туда, он первым делом разыскал квартиру старшего учителя раввинского училища, автора книги «Кур Лазогов» (об агаде), Иделя Шерешевского, которого он, судя по его сочинениям, считал наиболее набожным и потому наиболее заслуживающим доверия из всех виленских знаменитостей. Принятый любезно добродушнейшим Шерешевским, Янкель, изложив ему свои стремления, сомнения и волнения, и просил его ответить ему откровенно на волнующий его, Янкеля, вопрос.
— Я вас хорошо понимаю, — сказал Шерешевский. — Я сам когда-то переживал, переболел терзающие вас мысли, сомнения и хочу быть искренним; но предсказать вам, как подействует на ваши верования и поступки раввинское училище, я не могу: все зависит от твердости ваших религиозных убеждений и силы характера. Ведь вам известно основное положение Талмуда: «Все зависит от Бога, кроме страха пред Богом». На это дана нам свободная воля. Сохраните ли вы свой теперешний внешний и внутренний облик? По всей вероятности, нет. По крайней мере, такого примера у нас не было.
— Значит, вера и наука не могут уживаться под одним кровом?
— Чистая вера и чистая наука не находятся в противоречии между собою, и не все то, что подносится нам под именем науки, есть действительная наука, как не все, что носит имя веры, есть истинная вера.
— Значит, путь этот скользкий, опасный? Скажите, пожалуйста, вы бы подвергли этой опасности своего сына, если бы таковой у вас был?
— У меня есть сын, единственный сын, и я не задумался подвергнуть его этой опасности, предпочитая ее вернейшему несчастью — невежеству. Я дал ему возможность изучать еврейскую и общие науки, а как он поладит с ними — это его дело.
В это время из смежной комнаты вышел молодой человек, изящно одетый, бритый, с непокрытой головою, в золотых очках, с соломенною шляпою в руке, простился с Шерешевским и ушел из дому.
— Вот это мой сын, Илья, — сказал Шерешевский. — Он уже в десятом классе. Через несколько месяцев он получит аттестат на звание раввина.
— Этот? Ваш сын? — изумился Янкель.
— А что?
— Да на нем нет «целей Элогим» («образа Божия»).
— По образу Божию созданы все люди, — сказал Шерешевский. — Вас, верно, шокирует его костюм?
— Костюм я ему охотно прощаю, но ведь он бреет бороду! И он-то будет раввином в Израиле? И это — плод вашего училища? И это терпится вами? А ведь запрещение бритья бороды не какая-нибудь выдумка какого-либо раввина! Это ведь ясный, недвусмысленный закон Моисея!!!
