Но если, с одной стороны, акцизный откуп был значительным двигателем прогресса, то с другой — он имел и деморализующее влияние на современное общество. Набранные с бору и сосенки, из дальних краев, полуграмотные «акцизники» низших рангов, большею частью холостые или жившие на положении холостых, сбросив с себя еврейский халат и одевшись в немецкое платье, мнили себя важными сановниками; поселившись в каком-либо еврейском местечке, где и арендатор, и корчмари, и шинкари, словом, значительная часть местного населения находилась в известной степени зависимости от них, эти выскочки, часто вчерашние клаузники и ешиботники, презрительно смотрели на окружающую еврейскую среду и шокировали ее открытым нарушением важнейших религиозных обрядов и своим безнравственным поведением; допускаемые в еврейские дома, как люди влиятельные, а иногда и как выгодные женихи, они в чистую в нравственном отношении еврейскую семейную атмосферу вносили сальные и циничные остроты, которые считали признаком ума, прогресса и хорошего тона. Скорбели набожные люди, смотря на выходки этих господ, укоризненно указывали на них ревнители
Вот как отзывалась об этом типе «акцизников» чуткая народная поэзия:
Die akzisne junge Lait
Sainen seiher varschait —
Golen die Bjrdelach
Un fohren auf Ferdelach,
Geihen in Kalaschen
Un essen ungewaschen,
Geihen in Traktiren
…………………………
Trinken Thei,
Un der Waib is wind un weih.{29} [101]
В 1858 году я был вызван отцом в Минск, где я и гостил вместе с ним в доме управляющего местною акцизною конторою Н. Сакера. Впервые я очутился в кругу европейски образованных людей, в среде так для меня новой. Роскошная обстановка, изящество одежды и манер, кипучая деятельность, жизнерадостность и — ни помину о Шулхон-Арухе… Сам Сакер владел русским и немецким языками, был сведущ в еврейской письменности и живо интересовался вопросами еврейской жизни и литературы. Узнав из бесед со мною о моих сведениях в новой и древней еврейской письменности, а также о моем стремлении пополнить и систематизировать свои познания в раввинском училище, он горячо поддержал это мое намерение пред отцом моим, обещая позаботиться о моем устройстве в Вильне. Отец согласился, и дело было решено.
Снабженный Сакером рекомендательными письмами к его виленским друзьям, писателям и учителям раввинского училища, я отправился в Копыль для получения от кагала нужных документов, а также для успокоения матери насчет моего выходящего из ряда вон предприятия. Мать горячо любила меня, верила в чистоту моих намерений и, хотя наслушалась много ужасного о раввинских училищах, дала свое согласие. Затем я, распустив слух, что еду в воложинскую ешиву, отправился в путь.
Как ни горел я желанием поскорее увидеть «литовский Иерусалим» (так звали тогда Вильну, как центр еврейской науки), его поэтов и мудрецов, мне, однако ж, пришлось ехать очень медленно, окольными путями, в случайных будах, наполненных через край пассажирами обоего пола, всех возрастов и состояний и запряженных тощими лошадьми еврейских бала-гул. Шесть дней, проведенных мною в пути, казались мне целым веком. Хотелось чем скорее попасть в Вильну; я как бы боялся, что вот-вот прибегут, схватят меня и повезут домой. Но вот я уже приблизился к своей цели. Возница остановился у корчмы в десяти верстах от Вильны, чтобы дать корму лошадям. Сердце мое сильно забилось. Еще час, два, три — и я там, там!
Однако ж мое предчувствие не обмануло меня. К корчме подъехал знакомый мне копыльский мещанин и, увидев меня, радостно крикнул:
— Ну, слава Богу! С трудом вас догнал!
— А что такое случилось? — спросил я.
— А вот прочитайте! — С этими словами он вытащил из кармана и передал мне письмо.
В письме этом один из родственников извещал меня о том, что после моего отъезда мать моя опасно заболела и на смертном одре умоляет меня вернуться немедленно домой, чтобы она могла проститься со мною перед своею кончиною.
Я подозревал в этом обман. Но так как случай вроде того, о котором меня извещали, вообще не выходит из пределов возможного, я с болью в сердце вернулся домой. Там я застал мать в добром здравии. Оказалось, что кто-то выдал мой секрет. В городе поднялась буря негодования. Родственники сочли себя опозоренными мною, обвиняли мою мать в содействии моему «отречению от веры», и она была вынуждена прибегнуть к обману для возвращения меня домой.
