— Только что хорошо поели на «берегу пустынных волн», как писал Пушкин, — ответила Яна.
— А кофе или чай попьёте?
— Пожалуй, да. Правда, Илюша?
Он согласно кивнул головой, снял кожаный пиджак и повесил его на спинку стула. За несколько минут на столе в гостиной появился красивый фарфоровый сервиз, из холодильника извлекли торт, и Григорий Иосифович порезал его на равные куски.
— У меня огромный опыт работы со скальпелем. Кромсать человеческую плоть не большое удовольствие, но что поделаешь. А вот резать торт — другое дело. Как говорят на востоке, «кейф».
Софья Александровна принесла из кухни чайник и разлила кипящую воду по чашкам. Илюша взял пакетик чая «Высоцкий» и окунул его в воду.
— Расскажи, как дела у родителей, — попросил отец Яны.
— Папа пошёл работать на завод. Хочет закончить курсы и получить лицензию инженера-электрика. Думаю, он преуспеет. А мама даёт уроки музыки. Мечтает устроиться педагогом в консерваторию. Но в Иерусалиме большая конкуренция. Выпускники Академии Рубина, и много учителей-репатриантов.
— А что у тебя? — спросила Софья Александровна.
— В конце февраля улетаю в Мексику. Там начнётся концертный тур по Латинской Америке.
— Судьба пианиста только кажется романтичной. На самом деле не совсем так, — заметила она.
— Вы правы. Но мне такая жизнь нравится. И за неё очень хорошо платят.
— Мама, в воскресенье заседание суда. Вы придёте?
— Я договорилась с директором школы. А вот папа, наверное, не сможет. У него две плановые операции.
Они попрощались и вышли из дома. Было светло и сыро. Они сели в машину и поехали домой к Яне. Здесь, наконец, они могли позволить себе чувства, которые переполняли их в течение дня. Илюша поднял её на руки, понёс на постель, помог раздеться, разделся сам и лёг на её упругое тело. Влажная плоть приняла его, и он погрузился в омут блаженства.
Театр «Нога», что в переводе с иврита означает «Венера», находился в начале Иерусалимского бульвара, пронзающего Яффо прямой засаженной большими деревьями полосой, в самом живописном его месте. Они нашли стоянку на одной из улиц, примыкающих к бульвару, и направились к театру, держась за руки.
— В девяностом году группа актёров из Москвы вместе со своим учителем, режиссёром Евгением Арье приехала в Израиль с намерением создать здесь театр, — рассказывала Яна. — Их поддержало министерство культуры, Сохнут, мэрия Тель-Авива и Натан Щаранский. Назвали его «Гешер», что означает «Мост». Недавно им дали это помещение. Ты сейчас увидишь. Раньше здесь был кинотеатр. Первый спектакль «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» по пьесе Тома Стоппарда они поставили на русском языке. Между прочим, перевод Иосифа Бродского. Сыграли его в одном из залов «Габимы». Успех был оглушительный. Потом его показали в Нью-Йорке и Авиньоне.
— Они как бы повторили путь «Габимы», — предположил Илюша. — Хотя похож только результат. У «Габимы» совсем другая предыстория. Театр открыли в Москве в семнадцатом году с благословения Станиславского и разрешения Сталина. Играли на иврите, в этом был весь смысл — национальный еврейский театр. Вахтангов поставил «А-дибук» и с ним театр отправился в европейское турне, потом в Америку. Обрёл мировую славу. А после этого, в двадцать седьмом году, почти все рванули в Палестину.
— Они организовали художественный кибуц, всё решали сообща и заработки делили поровну на всех членов труппы.
— Кибуц, пожалуй, единственный в мире успешный опыт коммунизма, заметил Илюша. — Это был некий инкубатор, который кормил страну и растил молодое поколение израильтян.
— А ты знаешь, в конце восьмидесятых Юрий Любимов поставил в «Габиме» спектакль «Закат» по Бабелю. Мы тогда всей семьёй ходили его смотреть. Честно говоря, удовольствия не получили. Мы ещё не знали иврит так, как сейчас.
— Я тоже его видел. «Габима» гастролировала в Москве в девяностом. Я перед представлением прочитал ещё раз это произведение. Мне понравилось.
Они ступили на мощёную большими серыми плитами площадь перед театром и, захваченные людским потоком, вошли в фойе. До начала спектакля оставалось десять минут. Решили подняться в зрительный зал и занять места. Зал был уже почти полон, отовсюду доносилась русская речь, и Илюше показалось, что он на спектакле в одном из московских театров. Это были те же знакомые с детства лица, люди, которые приходили на его концерты или по выходным дням заполняли кинотеатры.
— Ты знаешь, просто «дежавю». У меня такое впечатление, что мы в Советском Союзе, — произнёс он.
— Нас тут сейчас около полумиллиона. Чтобы театр мог выжить, этого мало. Они сейчас начали ставить на двух языках: на русском и на иврите. Представляешь, одни и те же актёры сегодня играют на одном языке, а завтра на другом. Такого во всём мире ещё не было.
