Все начинается с различий в понятиях. Если в связи с государственным долговым кризисом в еврозоне идет речь о «солидарности», то представители затронутых долговым кризисом южных стран подразумевают под этим более выгодные процентные ставки, больше государственных гарантий, больше субсидий из северных стран и тому подобное. Те же, в свою очередь, которые в северных странах высказываются за «бо́льшую солидарность», охотно проецируют собственные угрызения совести, которые в основном связываются с бедностью в странах третьего мира или бедностью получателей социальных пособий в собственной стране, на финансовые трудности солнечных государств в южной части валютного союза.
Однако при этом смешиваются различные понятия солидарности. В странах с высоким доверием к государству «солидарность» понимается, как правило, в смысле «давать», а не в смысле «брать». В странах с низким доверием к государству все как раз наоборот. Друг другу противостоят два понятия солидарности:
– Неправильное понимание солидарности: «Отдавай мне, потому что у тебя больше»13.
– Правильное понимание солидарности: «Мы финансируем вместе там, где это повысит общее благосостояние. Мы перераспределяем, потому что сильный поддерживает и защищает слабого».
К разумному осуществлению солидарности относится также принцип: мы учитываем также неотъемлемое своекорыстное стремление человека и обращаем внимание на то, чтобы стремления к трудолюбию, старанию и экономическое поведение по возможности не сдерживались, а поддерживались. К правильному типу солидарности относится также принцип – не помогать там, где потенциальный адресат на основе своих объективных возможностей сам может себе помочь. Каждый правильный тип солидарности базируется на принципе субсидиарности и находит в нем также свои границы. Применительно к теме государственные финансы этот принцип означает: до тех пор, пока у государства объективно имеется возможность путем повышения доходов и снижения расходов и проведения сопутствующих реформ вывести свои государственные финансы на солидный курс, до тех пор нет объективной необходимости в оказании материальной помощи. И наоборот: если неблагоприятное положение с государственными финансами связано с политическими препятствиями, потому что правительства не способны или не желают экономить, до тех пор любая помощь в принципе контрпродуктивна, так как она сдерживает реформаторские силы в стране. И это тот критерий, который я далее буду использовать.
Государство, которое благодаря своим традициям приобрело доверие граждан и инвесторов, может, кстати, позволить себе более высокие долги и должно платить по ним меньшие процентные ставки. В 1788 г. Франция оказалась неплатежеспособной, хотя коэффициент задолженности, по сегодняшним масштабам, составлял «только» 64 % общественного продукта. Но кредиторы хотят иметь 12 %-ную ставку. В то же самое время Англия имела коэффициент задолженности 182 % общественного продукта, а платила «только» 8 %14. Высокий в то время британский коэффициент задолженности являлся выражением социального выбора: британские граждане в парламенте предпочли одобрить новые долги, а не новые налоги. Страна не очень плохо с этим жила. Зажиточные граждане могли вкладывать свои деньги и одновременно получали надежные проценты за свое имущество.
Приведенный выше пример показывает, что «посильность» государственных долгов невозможно определить просто из сравнения каких-то коэффициентов. Маастрихтские и им подобные критерии имеют только эвристическую функцию. Посильность определенного уровня долгов относительно общественного продукта зависит от уровня процентных ставок. Она зависит от того, насколько быстро растет экономика. Экономики с высокими процентами прироста также быстро «вырастают» и из высоких долгов. Медленно растущие или стагнирующие экономики, напротив, намного дольше страдают от такого же долгового бремени.
Возможность выплаты долгов зависит также и от того, какие другие обременения придется нести государству в будущем. Здесь говорят об «имплицитном» государственном долге. В современных западных обществах, но прежде всего в Германии, имеющей низкую рождаемость, самый большой имплицитный государственный долг заключается в обязательствах в связи с увеличением продолжительности жизни и старением общества. Если подсчитать, какие отчисления Германия должна делать в фонды страхования по старости и медицинского страхования своих чиновников, а также в фонды пенсионного страхования для всех, для того чтобы позаботиться заранее о будущих, уже сегодня предвидимых требованиях, то получается государственный долг, во много раз превосходящий уже известный государственный долг15. Не останется без последствий то, что один немецкий гражданин в трудоспособном возрасте через 20 лет должен будет заботиться о вдвое большем числе пенсионеров, чем сегодня.
