– Да, – прошептала она, вытирая слезы.
На другой день к Зборовскому пришел пан меценат и робко предложил свои услуги.
– Это задание не для пана мецената.
– Прошу вас, Зборовский!
– Пусть пан меценат не настаивает.
Адвокат схватил его за руку:
– Это мой единственный шанс стать достойным.
– Достойным? Чего? Кого?
– Ее.
Казик удивленно посмотрел на исхудавшее, землистого цвета лицо пана мецената: боли в животе мучали его днем и ночью. Лес превратил его прекрасное пальто в лохмотья: теперь он носил его, вывернув наизнанку, мехом наружу, и был похож на большого, доброго и немного грустного зверя, уставшего волочиться по снегу.
– Правда, пан меценат, эта шапка не по вам!
– Я знаю. Знаю прекрасно. И еще я знаю, что я трус, и я больше так не хочу, Зборовский, поймите же! У меня страшно болит живот, мне страшно хочется есть, мне ужасно холодно. Дайте мне выполнить это задание.
– Возвратились бы лучше к жене!
– Моя жена верит в меня. Вы молоды, Зборовский, и не знаете, что значит любить женщину моложе вас на тридцать лет… Она верит в меня. Ради нее я стану мстителем, вершителем справедливости… героем! – Он печально улыбнулся: – Героем… Это я‐то… Вы скажете, достаточно на меня взглянуть… Но она так юна, так невинна! Она вышла за меня не по любви, а из уважения, из восхищения. Я человек зрелый, а она – молодая студентка, для которой имеют значение только душа, сила характера, идеи… Бедняжка! Ей и невдомек, что мечтатель и идеалист, каким я был когда‐то, юноша, готовый погибнуть за свободу всего мира, незаметно собрал вещички и сбежал на цыпочках, как вор, а на его месте давным-давно обосновался толстый, жадный, равнодушный и трусливый буржуа… Дайте мне выполнить это задание, Зборовский. Ради нее.
Казик посмотрел в его усталое лицо, на брови Пьеро и на его пальто со взъерошенным, трепещущим на ветру мехом. Это было выше его сил – он улыбнулся.
– Когда вам исполнится пятьдесят, – тихо сказал пан меценат, – и когда вы полюбите молоденькую женщину, возможно, тогда вы меня поймете. Но с вами этого не произойдет. – И он добавил с особой гордостью: – Это дано не каждому!
– Пан меценат умеет водить грузовик?
– Да.
Казик все еще колебался, но Крыленко уже принял решение. Старик-украинец обошелся без церемоний.
– Он ни на что не годен, только лишний рот, и в любом случае подохнет от своего поноса. Пусть лучше погибнет он, чем кто‐то другой!
Пан меценат выслушал инструкции с внимательностью прилежного ученика. Повторил некоторые детали, чтобы показать, что все понял.
– Значит, так, я жму на газ… Слева будет тропинка… Грузовики в конце. Я снова жму на газ и мчусь прямо на грузовики. Так. Объезжаю грузовики с прицепами: они меня не интересуют. Они стреляют… Пускай стреляют, слишком поздно. Так. Так. Тогда я вытаскиваю связку гранат и… так! Я все понял. Можете быть спокойны.
– Главное, чтобы пан меценат не забыл перекрыть дорогу. Иначе, если в него попадет пуля…
– Ужас, ужас! Полный провал! Я понял. Я не забуду.
Партизаны смущались и отводили глаза от человека в пальто, похожего на толстого мокрого пса. Даже Крыленко сплюнул и сказал с отвращением:
– Такое ощущение, будто посылаем парня на верную гибель.
К животу ему привязали гранаты. Прежде чем сесть за руль, он сбегал в кусты: у него постоянно болел живот. Ему помогли сесть в кабину. Партизаны растерянно смотрели на него. Им хотелось сказать что‐нибудь ободряющее. Но они не могли подобрать нужных слов. Он весело крикнул им мальчишеским голосом:
– Ну что ж, прощайте!
Пара голосов ответила:
– Прощай.
Он завел мотор. Потом наклонился к старшему Зборовскому и быстро прошептал:
– Сходите к ней. Скажите, что это ради нее. Она будет мной гордиться… Не забудьте!
– Не забуду.
Грузовик тронулся. Они смотрели, как он медленно удаляется по белой дороге. Махорка снял шапку. Губы у него шевелились: он молился.
– Человек – это все‐таки прекрасно! – сказал Добранский.