Вначале января Махорка вернулся из вылазки в город с ценными сведениями: неподалеку от Антокольского лесного кладбища уже сутки стоит колонна грузовиков – знаменитые гусеничные “опели”, специально предназначенные для езды по снегу. Колонна строго охранялась: Махорка насчитал у каждого грузовика по одному часовому и по два пулемета. Почуяв крупную добычу, трое братьев Зборовских рыскали по ночам вокруг машин, словно неприкаянные души у врат рая. Однако разузнать им удалось немного: жители Антокола не могли рассказать ничего, сообщив лишь, что им запрещено приближаться к грузовикам, и братья сделали из своих наблюдений единственный вывод: колонна, видимо, гружена взрывчаткой или бензином – солдаты никогда не курили рядом с грузовиками и доставали табак из карманов, только перейдя на другую сторону дороги. Старший Зборовский провел бессонную ночь, обгрыз себе все ногти, а наутро разыскал Зосю. Девушка пришла к партизанам, чтобы постирать им одежду.
– Зоська…
– Чего?
С другими мужчинами Зося говорила вызывающе и агрессивно.
– Ты мне нужна.
Она взглянула на него.
– Нет, – сказала она, – с этим покончено.
– Послушай меня, Зося. Это важно.
– Нет. Я больше этим не занимаюсь.
Старший Зборовский схватил ее за руку.
– Последний раз. Клянусь тебе, Зоська, последний разочек. У тебя же так хорошо получалось.
– Я не ведала, что творю. Я ничего не чувствовала. Мне было все равно. Как будто это было не со мной. Но сейчас… – Она холодно посмотрела в его мужские глаза: – А сейчас я чувствую. И не хочу заниматься этим ни с кем другим, кроме Янека. Нет, никогда!
– Так ты с другим ничего и не почувствуешь, Зося…
Она покачала головой и склонилась над стиркой, по локоть опустив руки в теплую воду. Старший Зборовский хотел сказать: “Никто ведь ничего не узнает”, но вовремя осекся. Он знал, что все его аргументы и доводы – вранье, и ему нет оправдания. Но в нем кипел гнев. Гнев и безграничное презрение к тем, для кого важно что‐то еще, кроме борьбы. Он буркнул:
– Возможно, эти грузовики начинены взрывчаткой. Тонны и тонны взрывчатки… Завтра или послезавтра они отправятся на фронт. Они уедут в Сталинград, и тогда… – Он подыскивал нужные слова: – Тогда будет слишком поздно!
Он почувствовал чью‐то руку у себя на плече. Своим девичьим голоском Зося тихо сказала:
– Я схожу. Я согласна. Молчи, Казик, я согласна.
Она расплакалась. Старший Зборовский отвернулся от нее и убежал. Он бросился на свое убогое ложе, закрыв лицо ладонями и стиснув челюсти. В висках у него стучала кровь, щеки горели от стыда. На соседнем ложе его брат чистил винтовку.
– Что с тобой, Казик?
– Заткнись. Ничего.
– Зубы болят?
– Замолчи ты, паскуда… – Внезапно он повернул к брату бледное искаженное лицо. – Я тебе морду набью. Замолчи. Заткни свою грязную глотку, набитую…
Его брат подождал минуту и спросил:
– Ты все‐таки послал ее?
– Я – собака. Слышишь, Стефек? Грязный пес, вот кто я такой…
– Не изводи себя. Одним грязным псом больше, одним меньше, что это меняет?
Зося шла больше двух часов. Она держалась середины дороги – маленький черный муравей на снегу. Часового она заметила издали. Зажав винтовку между коленями, солдат бил себя руками в грудь, чтобы согреться. Метрах в пятидесяти от дороги Зося увидела грузовик: перед ним стоял пулемет с двумя солдатами, лица которых закрывали шерстяные шлемы. Часовой прервал свои упражнения и схватил винтовку.
– Здесь запрещено ходить. Марш назад! – Он попытался объясниться по‐польски: –
– Не затрудняй себя,
Она угодливо улыбнулась:
– Я уже три года общаюсь с немецкими солдатами… Можно было кое‐чему научиться!
Солдат рассмеялся. Он развернулся к грузовикам и прокричал:
– Слышите, я нашел девчонку, которая нас согреет.
Подошел второй часовой. Это был пожилой мужчина с угрюмым лицом и шелушащимся от мороза носом. Он осмотрел Зосю с ног до головы и сплюнул:
– Они тут все сифилитички.
– Эта вроде бы здоровая, – заметил первый солдат. – И молодая.
– Еще ни о чем не говорит. В Бельгии я заразился от пятнадцатилетней шлюхи, а недавно Колюшке загремел в госпиталь из‐за одной потаскухи, которой не исполнилось и четырнадцати. Карточка есть?
– Да.
– Покажи!
Зося вынула карточку из кармана.
– Вроде бы в порядке, – не глядя, сказал первый солдат.
– М-да, – сказал старший. – Но я сомневаюсь. В этой грязной стране… – Он харкнул. – Эх, была не была! Какая, в конце концов, разница? Подхватишь заразу – пошлют обратно в тыл. А мне ничего другого и не нужно. Так не хочется ехать на фронт.
– Мне тоже. Сколько ты хочешь за один
– Мне не нужно денег. На них ничего не купишь. Вот если бы у вас были консервы…
Младший солдат рассмеялся:
– А у нее губа не дура. Такая нигде не пропадет!
– Мы дадим тебе одну банку консервов за двоих.
– Этого мало.
– И спросим друзей, может, они тоже захотят. Мы скажем им цену: по банке с носа.
– Ладно.