Европейское воспитание полностью

Несколько минут спустя оба приятеля, слегка отяжелев, садятся на ветку любимого дуба. К своему крайнему удивлению, они сталкиваются нос к носу с тощим нескладным вороном с длинной гибкой шеей и поразительно острым клювом.

– Клянусь своим первым оперением! – восклицает Илья Осипович. – Да это же сам Карл Карлович из Берлина, во плоти!

– Одни кости! Асh! Одни кости! – с сильным немецким акцентом вздыхает ворон.

В царские времена немецкий ворон Карл Карлович обосновался в России и сумел обеспечить себе прекрасное положение при дворе. С ним водил дружбу сам царь. Его величество часто задерживался у окна дворца и, как только замечал, что Карл Карлович не удовлетворен банальным лошадиным навозом, тотчас велел домочадцам спускаться в сад и потчевать фаворита отборным куском мяса. Вскоре все придворные начали бороться за благорасположение Карла Карловича, и отныне министры теряли сон, узнав, что фаворит отказался почтить своим вниманием их скромную лепту: то был верный признак неминуемой опалы. Царь и вправду придавал большое значение вкусу и выбору своего фаворита, поскольку принято было считать, что птица способна судить о приближенных царя по материалу, из которого они сделаны.

– Каким ветром в наши края, Карл Карлович? – каркает Илья Осипович. – Верно, увеселительное путешествие? Немножко туризма, как это мило!

– Ach! – вздыхает Карл Карлович. – Бог свидетель, я предпочел бы прилететь на Волгу в лучшее время… Эта война, ach! – просто какое‐то недоразумение!.. Вот послушайте, несколько дней назад я был на званом вечере в замке барона фон Риббентропа! Надобно вам пояснить, друзья мои, что при фюрере я занимаю точно такое же положение, какое занимал встарь при царе… Иными словами, меня всюду приглашают. У барона был чудесный праздник, сливки общества, изысканная музыка, лучшие французские вина… Но я ничего этого не видел, а сидел в уголке и плакал, плакал! И вдруг, ach! – что я вижу? Ко мне подходит барон фон Риббентроп.

“Почему ты так горько плачешь, немецкий ворон Карл, ach! – почему?”

“Ach! Иоахим, я плачу, – отвечаю я. – Как же мне не плакать? Бедная Россия, ach! – бедная Россия…”

“Ach! – говорит барон, – бе… бедная Россия!”

И тоже расплакался… Какое зрелище, какое воспоминание! И вдруг, ach! – что я вижу? К нам подходят жена и дочь барона.

“Почему вы так горько плачете, meine Herren, ach! – почему?”

“Ach! Куколка, ach! Гретхен, – отвечает барон. – Мы плачем. Как же нам не плакать? Бе… бе… бедная Россия!”

“Ach! Ach!” – говорит Гретхен, и ей вторит Куколка: – “Ach! Ach!”

И обе тоже расплакались.

Честные, благородные женщины! И тогда все гости подходят и изумленно обступают нас.

“Ach! Почему вы так горько плачете, ach! – почему?”

“Ach! Ach! – отвечаем мы сквозь слезы. – Бе… бедная Россия!”

“Ach! Бе… бедная Россия!” – говорят гости и тоже начинают плакать.

Ach! Какое зрелище, какое воспоминание! Я плачу, барон плачет, Куколка плачет, Гретхен плачет, оркестр плачет, гости плачут, лакеи плачут… Все плачут, у всех слезы текут ручьем.

“Ach! – всхлипывая, говорит мне барон. – Ach! Немецкий ворон Карл, ты имеешь большое влияние на нашего фюрера… Пойди, объясни ему. Спаси Германию… Я хочу сказать: спаси Россию!”

Я лечу над Берлином в слезах. Какое зрелище, какое воспоминание! Вдовы плачут, матери плачут, дочери плачут, сестры, невесты и маленькие сиротки плачут; все плачут, у всех слезы текут ручьем! Войска маршируют, рыдая. Я прилетаю во дворец, обо мне докладывают, я вхожу… Ach! Какое зрелище, какое воспоминание! Перед картой России сидит фюрер… и плачет! Льет горькие слезы…

Карл Карлович останавливается и откладывает немножко помета.

– Искренние слезы фюрера!

– Ach! – добродушно вздыхает Илья Осипович. – И как же так получилось, милейший, что вы теперь на Волге, вдали от родимого навоза?

– Ach! Ach! – тотчас встрепенулся Карл Карлович, заломив крылья. – Какая драма, какое воспоминание! Берлин бомбили, меня бомбили… Фюрера, фюрера бомбили! Но я оставался там, у его двери, преданный до конца, немецкий до последнего перышка ворон! И вдруг, ach! – что я вижу? Дверь резко отворяется, и из нее выбегает – бледный, но решительный – фюрер, а за фюрером выбегает Геринг, а за Герингом выбегает Геббельс, а за Геббельсом выбегает генерал фон Катцен-Яммер! Все бледные, но решительные!

“Немецкий ворон Карл! – кричат они. – В камине бомба замедленного действия! Сделай что‐нибудь! Спаси фюрера, Карл”.

И что же я делаю, я, немецкий ворон Карл? Я становлюсь на колени и со слезами в голосе говорю:

“Ach! Жить и умереть за фюрера!”

И – шмыг в окно. И фюрер за мной – шмыг в окно, а за фюрером Геринг – шмыг в окно, а за Герингом Геббельс и фон Катцен-Яммер – шмыг, шмыг в окно! Все бледные, но решительные! И вот мы уже на улице. А бомбы так и сыплются, так и сыплются…

Карл Карлович выпускает целую струю помета.

– И что же я делаю потом, я, немецкий ворон Карл? Я становлюсь на колени и со слезами в голосе говорю: “Жить и умереть за моего фюрера!”

И – шмыг, шмыг, шмыг, побежал. Бледный, но решительный.

“Отважный, благородный Карл!” – говорит фюрер и – шмыг, побежал.

“Отважный, благородный Карл, благослови тебя, Господи!” – говорит Геринг и – шмыг, побежал.

“Отважный Карл, благородный рыцарь!” – говорят Геббельс и фон Катцен-Яммер и – шмыг, шмыг, побежали.

Бледные, но решительные! И в благодарность за то, что я спас ему жизнь, фюрер отправил меня на Волгу…

“Лети, – растроганно сказал он мне. – Лети туда… там есть чем поживиться!”

На ветке воцаряется минутное молчание, затем Акакий Акакиевич прикрывает один глаз и говорит:

– Вы так долго выступали, Карл Карлович. В горле, поди, пересохло?

– Право слово, – бесцеремонно отвечает Карл Карлович, – от рюмашки водки я бы не отказался… Что вы делаете, ach!

Карл Карлович испуганно каркает и пытается высвободить свои крылья, но час старого немецкого ворона пробил. Два русских ворона сжимают его в своих когтях. Его длинная тощая шея и самый длинный, самый острый и самый прожорливый в мире клюв моментально погружаются в Волгу. “Буль-буль-буль! – утоляет жажду старый немецкий ворон. – Буль-буль-буль!..” Силы оставляют его, крылья перестают биться, а немецкие когти – хватать…

– Prosit! – благоговейно шепчут Илья Осипович и Акакий Акакиевич.

Несколько минут спустя два приятеля вновь кружат над водой. Они внимательно осматривают камыши и островки, песчаные отмели и выброшенные на берег густые ветки и, не обнаружив ничего подходящего, обращаются к Волге.

– Мать рек русских, не поймала ли ты чего‐нибудь интересненького? – заискивающе каркают они.

Всем известно, что вороны – прирожденные подхалимы, и Волга уже больше века знакома с этой парочкой. Но сегодня она в хорошем настроении.

– Летите сюда, вот еще один мой ухажер! – мычит она, обнимая лейтенанта, чей брошенный танк горит на берегу. – Вы уже напились моей водицы, mein Herr? Она очень способствует пищеварению захватчиков…

– Карр, карр, карр! – хрипло хохочут Илья Осипович и Акакий Акакиевич. – До чего остроумно, мать рек русских, до чего смешно, животики надорвешь, карр, карр!

– Позвольте мне вывернуть его карманы, – мычит Волга. – Клянусь старым мясником Мининым, это монокль! Можно мне его забрать? Вот юный Сталинград будет смеяться!

– Ох, как же он будет смеяться! – каркают приятели. – Ох, и насмешила, просто умора, карр, карр, до чего остроумно, мать рек русских!

– А это что такое? – изумляется Волга. – Советский орден и фотография русского солдата?

– Советский орден? – изумляется вслед за ней Илья Осипович и смотрит на Акакия Акакиевича.

– Фотография русского солдата? – удивляется в свою очередь Акакий Акакиевич и смотрит на Илью Осиповича.

– Я узнала его! – восклицает Волга. – Это Мишка Бубен из Казани. Я помню его: он все время сидел на берегу и плевал в воду.

– Мы знаем его, мы знаем его! – тут же восклицают оба приятеля. – Он разорял наши гнезда и воровал наших птенцов… Славный парнишка, симпатяга!

– И что же, позвольте вас спросить, делают этот орден и эта фотография у вас в кармане, mein Herr? – задумчиво бормочет Волга. – Постойте, я, кажется, догадалась… Ура, я поняла!

– Ура, мы поняли! – хрипят с наигранной радостью приятели, выделывая в воздухе антраша.

Волга с нетерпением смотрит на них:

– И что же вы поняли, старые разбойники?

– Да, кстати, – бормочет Илья Осипович, – что же вы поняли, Акакий Акакиевич?

– А вы, Илья Осипович, что вы поняли?

Они жалобно смотрят друг на друга.

– Ничего, – смиренно сознаются они, – мы вовсе ничего не поняли, мать рек русских! Будьте так безгранично добры, просветите темные мозги двух старых облезлых пичужек!

– Я все поняла, – говорит Волга, – и поэтому, mein Herr, я, к сожалению, не могу больше позволить вам цепляться за эту ветку. Мне уже не смешно.

– Nein! Nein![73] – кричит несчастный захватчик.

– Ja, ja![74] – торжествующе каркают оба приятеля, а Волга тянет своего нового ухажера на дно и держит его там, пока немец не напьется вдоволь…

А два приятеля уже летят дальше. Они осторожно приближаются к телу, которое с необычайной нежностью несет на руках Волга.

– Хм? – неуверенно хмыкает Илья Осипович.

– Хм! Хм! – подбадривает его Акакий Акакиевич, и они медленно начинают спускаться… Но Волга вдруг поднимает такой крик, что оба приятеля взмывают к небу, изо всех сил махая своими старыми крыльями.

– О господи, я чуть не помер со страху! – каркает Илья Осипович. А у Акакия Акакиевича перья встают дыбом до самого клюва.

– Вон отсюда, стервятники! – кричит Волга и покрывается пеной от злости. – Разве вы не видите, что это русский солдат?

– О господи! – восклицает Илья Осипович. – Какая ужасная ошибка!

– Какое трагическое недоразумение! – подхватывает Акакий Акакиевич.

– Прости наши старые глаза, мать рек русских!

– Что с нас взять? Мы уже сами на ладан дышим!

– Не могли бы мы чем‐нибудь помочь ему, мать рек русских?

Но мать рек русских отвечает им на богатом и звучном русском языке таким страшным ругательством, что приятели в ужасе переглядываются, зарывают головы в перья и улетают в лес.

– Ничего страшного, – лепечет Илья Осипович, встряхивая взъерошенными перьями, – я и не думал, что матушка Волга умеет так выражаться!

– Я хочу уснуть и обо всем забыть, – с отвращением шепчет Акакий Акакиевич. – Клянусь своим родовым гнездом! Вот чему она научилась у паромщиков и казаков.

– Не горюй, мой маленький Васенька-Васенок, – нежно шепчет Волга, неся белокурого солдата на своих материнских руках. – Есть погосты печальнее Волги. Я отнесу тебя в укромный уголок, куда еще не ступала ничья нога, ни человека, ни зверя, в зеленые камыши одного островка, – и ты сам, мой Васенок, станешь волной, камышом, мягким песком и островом, что в конечном счете намного приятнее, чем служить удобрением для картошки или лука…

И она тихо поет ему старую казацкую колыбельную: