У Сопли задрожал подбородок, и он рассыпался в извинениях. Заверил герра гауптмана, что, хоть метель и совпала с прибытием немецкой колонны, в этом нет никакого злого умысла и что, во всяком случае, он, Сопля, тут ни при чем. Он, Сопля, слишком обеспокоен судьбой своих детей и жены, которые уже двое суток ничего не ели, и ему недосуг чинить препятствия на пути герра гауптмана. Штольц счел начало многообещающим и с гневом заговорил о дерзких диверсантах и провокаторах, так что в конце концов, сам не зная почему, несчастный Сопля пообещал, что заставит солнце светить, а снегу запретит падать; в порыве рвения он даже предложил лично остановить ветер и выдать его герру гауптману связанным по рукам и ногам. Как выдающийся стратег, Штольц мгновенно воспользовался первоначальным успехом, и полчаса спустя два немецких солдата отнесли в дом Сопли стокилограммовый мешок картошки. В восемь часов, когда снег на улице затвердел, из темноты вышел немецкий патруль. Солдаты шагали в ногу. Снег скрипел у них под сапогами. Сопля, не успевший даже попробовать картошки, которую сейчас отрабатывал, бежал впереди, прижимаясь к стенам домов, и с удивлением отмечал, что точно такой же звук издают жующие челюсти. Он думал об одном: поскорее закончить работу, вернуться домой и съесть целую тарелку дымящейся картошки. “Кубус на меня не обидится, – рассуждал он с абсолютной уверенностью, порожденной голодом. – Он верный и умный друг. Он меня поймет”. Патруль возглавлял капрал Клепке из Ганновера. “В такую погоду и нос на улицу высунуть страшно, даже ради того, чтобы дезертировать”, – думал этот вояка с невыразимой досадой, отчасти вызванной тем фактом, что он воевал уже целый год и ни разу не был в увольнении.
– Здесь, – сообщил Сопля сдавленным голосом.
Клепке поднял фонарик; вверху над витриной висела дощечка с надписью: “И. Петрушкевич,
– Ну? – спросил Клепке. – Чего же ты ждешь?
Почерневшее, осунувшееся от голода и тревоги лицо Сопли сморщилось, как картошка:
– Будить его просто так… Из-за мелочей…
– Не из‐за мелочей, – рассудительно заметил капрал, – а для того, чтобы пустить ему пулю в лоб.
Он подошел к двери и постучал. Они подождали немного, затем сонный голос спросил:
– Кто там?
– Свои! – жалобно ответил Сопля. – Открой, Кубус!
Дверь широко отворилась. Солдаты вошли внутрь, Сопля просеменил за ними. Петрушкевич был в ночной рубашке, надетой поверх брюк с волочащимися по полу подтяжками. У него было пухлое, грустное лицо.
– Апчхи! – чихнул он.
Сопля поспешно закрыл дверь и объяснил капралу:
– У него слабые легкие. В детстве он постоянно болел. Его бедная матушка еле его выходила. Ему бы в горах жить.
– Горы иногда помогают, – согласился Клепке.
Сопля подошел к другу:
– Ты не обижаешься на меня, Кубус?
– Нет. Сто килограмм картошки – это хорошее оправдание…
– Откуда ты знаешь?
– Об этом вся деревня знает.
Сопля рухнул на табурет и расплакался.
– Ну-ну, не падай духом! – поддержал его кондитер.
– Я не знал настоящих виновников! – рыдал Сопля. – Я не мог указать на кого попало: они бы отомстили мне и моей семье… И тогда я стал искать, на кого я мог бы положиться, искать верного, испытанного друга…
– Я благодарен тебе, – сказал Петрушкевич. – Можешь сделать кое‐что для меня взамен?
– Все что угодно, – сказал Сопля от простоты душевной.
– Эта картошка… Не мог бы ты прислать пару кило моей жене?
– Я сам принесу ее завтра же утром! – пообещал Сопля.
Капрал Клепке отдал приказания. Оба друга обнялись.
– Спасибо за картошку! – сказал Петрушкевич.
Сопля открыл рот, но не смог ничего сказать в ответ.
– Ну же, – ободрил его кондитер. – Будь мужчиной, Сопля.
Он взял из комода бутылку и пару рюмок.
– Выпей.
Сопля выпил.
– Выпейте и вы тоже, – предложил Петрушкевич солдатам.
– Вы так учтивы, – заметил Клепке. Он поднял свою рюмку. – Ваше здоровье!
– Взаимно.
Они чокнулись.
– Что ж, – сказал Клепке, – теперь, если позволите…
– Ну конечно, – поклонился Петрушкевич. – По крайней мере, я не буду больше голодать!