Позднее, когда они вышли пройтись по мосткам над замерзшим болотом, чтобы в синей ночи, под сверкающим тысячами победных огней небом остудить разгоряченные головы, Янек спросил у Добранского:
– А ты любишь русских?
– Я люблю все народы, – сказал Добранский, – но не люблю ни одной конкретной нации. Я патриот, а не националист.
– А в чем разница?
– Патриотизм – это любовь к своим. А национализм – ненависть к другим. К русским, американцам, ко всем… В мире нарождается великое братство – и этим мы, как минимум, обязаны немцам…
После Сталинграда они несколько недель жили в счастливом опьянении, и голод казался не таким мучительным, и мороз – не таким жгучим. Но к концу февраля запасы продуктов окончательно иссякли. Янеку пришлось раздать последние остатки картошки, и вскоре партизаны вынуждены были рыться онемевшими руками в снегу в поисках каштана, желудя или шишки. По ночам братья Зборовские бродили по деревням, выпрашивая еду, порой даже угрожая, но всегда возвращались с пустыми руками, а пару раз изголодавшиеся крестьяне их даже поколотили. Некоторые одиночки уже сдались немцам, доведенные до полного отчаяния партизаны выходили из леса и бросались под пули немецких дорожных патрулей… Но вскоре поползли слухи, что в лесу видели Партизана Надежду: главнокомандующий явился, чтобы принять личное участие в боевых действиях. Они не сомневались, что это правда – подобное было в его духе. Он имел привычку внезапно появляться там, где борьба становилась особенно трудной, и почти всегда вливался в ряды бойцов, когда надежда и мужество грозили их покинуть.
– Махорка божится, что видел его на железнодорожных путях, в том самом месте, где Кублай дал свой последний бой, – сообщил им Громада. – А потом заметил его в часовне Святого Франциска перед алтарем – там, где убили отца Бурака. И слышите? Он был в мундире польского генерала – и это среди бела дня!
Добранский улыбнулся.
– Не знаю, видел ли его Махорка на самом деле или же он, по обыкновению, врет, – сказал он. – Но я знаю, что он здесь, среди нас, в этом я уверен.
Янек обнимал Зосю. Они сидели у костра, накрывшись овчинным полушубком, доставшимся им от Тадека Хмуры. Янек взглянул на студента не без иронии: он уже начинал понимать, кто их легендарный командир. И теперь знал, где тот прячется.
– Я сам видел его, – спокойно заявил он.
Громада застыл с разинутым ртом.
– Что? Где? Где ты его видел?
– Здесь. Я видел его здесь. Мало того, вижу его сейчас. Он сидит рядом с тобой.
Громада нахмурил густые брови.
– Слишком ты молод еще, чтобы подшучивать над стариками, – пробурчал он.
А вот Добранский был изумлен. Он посмотрел на Янека долгим взглядом, затем наклонился, обнял его за плечи и молча, с любовью, потрепал по спине.
Пережить зиму маленькому партизанскому отряду помогли чудом захваченные сто килограммов картошки. В тот вечер братья Зборовские вернулись в землянку с пустыми, как обычно, руками.
– В Пясках убили пана Ромуальда, – сообщили они. – Сегодня утром в деревню прибыл карательный отряд.
– И это только цветочки! – проворчал Крыленко.
– Похоже, виновных выдал Сопля. Немцы пообещали в награду сто килограммов картошки…
Утром в округе бушевала метель, и к вечеру на улицах Пясок снег доходил до колен: немецкие гусеничные транспортеры напоминали огромных беспомощных шмелей, упавших на спину, а танк гауптмана Штольца, командира отряда, увяз посреди площади перед мэрией и не мог сдвинуться с места. Штольц вылез из танка – монокль у него в глазу напоминал льдинку, – выругался и дальше пошел пешком. Он побеседовал с наиболее уважаемыми жителями деревни. Но, несмотря на угрозы и брань, которыми эти беседы сопровождались, лица селян оставались такими же пустыми, как заснеженная
– Мерзкая погодка, – для начала грозно сказал Штольц.