Весь мир вдруг представился Янеку одним громадным мешком, в котором перекатывалась бесформенная груда слепых, мечтательных картофелин – человечество.
Впогребенный под белым ледяным покровом лес, пихты в котором порой утопали в снегу по самые верхушки и где царила глубокая, словно перед концом света, тишина, продолжали стекаться известия со всех подпольных фронтов, ведущих одну и ту же ожесточенную борьбу; из Греции, Югославии, Норвегии и Франции до них долетали тысячи дуновений жизни, тысячи пульсаций упорной тайной надежды; в этих сигналах, приходивших из стран, зачастую таких же далеких, как звезды, знакомые им только по названиям, партизаны слышали отзвук собственной решимости и упорного нежелания отчаиваться; люди говорили, что Партизан Надежда находится одновременно повсюду. Янек давно перестал задаваться вопросом, кто он такой. Теперь он только улыбался, когда кто‐то из товарищей, сидя у костра, серьезно рассказывал о легендарных подвигах их главнокомандующего.
– Кажется, прошлой ночью он опять бомбил Берлин: камня на камне не оставил.
И партизаны удовлетворенно попыхивали трубками.
– В Югославии он довел немцев до белого каления. Правда, там, в горах, это гораздо проще, чем здесь, на равнине.
– Он и здесь неплохо потрудился.
– Теперь ясно, что это он возглавил евреев варшавского гетто. Говорят, они восстали и бьются, как львы.
– Идея возникла у нас примерно два года назад, – объяснял Добранский, гуляя ночью с Янеком. – Это было ужасное время: почти все наши командиры пали в бою или угодили к немцам в плен. Чтобы придать себе мужества и сбить с толку врага, мы выдумали Партизана Надежду – бессмертного непобедимого командира, которого не поймает ни один враг и ничто не остановит. Мы выдумали легенду – так люди поют ночью, чтобы придать себе смелости, – но очень скоро она обрела реальную, осязаемую жизнь и наш герой действительно стал жить среди нас. Появилось ощущение, будто все и вправду подчиняются приказам какого‐то бессмертного человека, до которого не могут добраться ни полиция, ни оккупационная армия и вообще ни одна материальная сила.
Всякий раз, когда Янек слушал музыку или когда Добранский, раскрыв свою школьную тетрадку, читал ему один из своих рассказов, в которых звучало эхо людского мужества, его охватывала какая‐то почти беззаботная радость, словно его только что коснулось дыхание вечности. Когда он обнимал Зосю или прижимался к ней щекой, когда один стоял на часах в заснеженном лесу, дожидаясь рассвета, дрожащий и испуганный, с гранатой в руке и тьмой за спиной, рядом с ним неожиданно возникал легендарный партизан, обнимал за плечи, и Янека наполняло ощущение абсолютной уверенности – уверенности в непобедимости человека. Теперь он знал, что отец ему не лгал – ничто важное никогда не умирает.
Даже немцы в конце концов поняли, кем был этот непобедимый враг, которого им не удавалось схватить; узнали, где он прячется и сколь бесплодны их усилия уничтожить его, вырвать его из миллионов воодушевляемых им сердец. Сам Гитлер отдал из Берлина строгий приказ всем управлениям гестапо в Польше – позднее он был зачитан на Нюрнбергском процессе – немедленно прекратить все попытки установить личность и арестовать так называемого Партизана Надежду, “поскольку вражеского агента под таким именем не существует”. Отныне в официальной переписке запрещалось упоминать об этом “мифическом персонаже, выдуманном врагом в целях пропаганды и психологической войны”. Братья Зборовские сумели раздобыть копию этого приказа через одного двойного шпиона, пытавшегося снискать расположение партизан, и Добранский прочитал текст, переводя циркуляр страницу за страницей под взрывы хохота и насмешливые выкрики: им казались в высшей степени комичными эти усилия обезумевшей полицейской бюрократии отрицать существование того, что живет в них с такой силой, наполняет их легкие и поет в каждой клеточке их крови.
И все же, сидя вместе с другими партизанами и слушая, как они издеваются над смехотворными попытками угнетателей совершить невозможное, Янек вдруг ощутил грусть и почти отчаяние: впервые он окончательно уверился, что его отец погиб. Зося уловила тень грусти на его лице и робко сжала ему руку, но Янек сказал ей горьким голосом рано повзрослевшего человека, чей жизненный опыт оставил на нем пометы зрелости, лишенной всяких иллюзий:
– Добранский должен добавить к своему переводу пару слов. Когда говорят, что ничто важное не умирает, это означает одно из двух: либо человек уже мертв, либо его скоро убьют.
– Ты злишься. Не надо.