— Ну, у нас все точно так же... — сказал Тарик. — Короче говоря, Тяпа навернулся так, что костоправы отступились, и остались у него ноги колесом, ковыляет с палочкой. Из дюжины коз оставил четырех, сыру варит гораздо меньше (да такого, что и тюрьма отказалась, одна лавка для бродяг берет, и цеховой надзиратель уже приглядывается), жена сама давно уже шерсть прядет, зимние платки вяжет, на том и держится дом... Так он ее колотит, когда
40
Самоделка — самогон (как правило, низкого качества).
пьян, а пьян он каждый второй день, не считая первого. И ведь она терпит, Старшинам ни разу жалобы не принесла, иначе бы давно взгрели за то, что меры не знает. У него и сейчас наверняка пляшка22 в кармане, прихлебывает помаленечку. Все говорят: точно самоделку гонит, на покупное никакой денежки бы не хватило при таком винохлебстве...
— Ну, хрюндель... — непритворно поежилась Тами. — И куда Стража смотрит? За самоделку строго взыскивают...
— Это в Городе, — со знанием дела пояснил Тарик. — На Зеленой Околице другие порядки, на старинных привилегиях основанные. Многие Садоводы делают водочку и вино — главным образом на продажу в таверны с золотым трилистником, а иные чисто для себя, — и у всех есть должным образом выправленные позволения, за этим следят цеховые надзиратели, нужно только число бочонков и бутылок показать. Вот и смотрят сквозь пальцы на тех, кто без бумажного позволения гонит для себя, — очень уж их мало, продавать некому: солидные люди это пойло не покупают. Говорят, к тем, кто делает только для себя, и королевские посланцы приезжали, поминают Магомбера, Чедара Шестого и даже Дахора Четвертого...
— У тебя, я смотрю, и тут познания обширные... — прищурилась Тами. — Признавайся, кутила, по собственному опыту знаешь?
— Ну, это ж не позор, — засмеялся Тарик. — В мои годочки уже немножко можно, сама меня вином угощала и пила... И у студиозусов посиживаю, и в ватажке бывает... Ладно, нам еще долго шагать, так что закончу про дядю Тяпу. Жил бы себе тихонечко, как Титор Долговяз, — цены бы ему не было. Так нет, он вечно пуляет из рогули глиняными шариками по Недорослям и даже Подмастерьям, ежели они чересчур близко подойдут к его драгоценным козочкам, я уж про Школяров и не говорю, натерпелись мы от него. Не ленится же нарочно эти шарики лепить, обжигать — карманы ими набиты... Не убеги мы вовремя, обязательно бы про рогулю вспомнил. Да еще то и дело Стражникам жалобы носит, якобы у коз
пух вычесывают и молоко украдкой выдаивают. Брехня полная, он от своих коз ни на шаг не отходит, а ночью собаку спускает, такую же злющую, как сам. Дядюшка Нуланос его знает как облупленного и подачки не дает, а вот Хорек паршивый несколько раз пытался пузырь надуть, только всякий раз лопалось, но нервишки ребятам помотал... Подмастерья говорят, что другого бы давно подстерегли темным вечерком, мешок на голову сзади накинули и ребра посчитали — только на калеченого рука не поднимается... Вот и скажи теперь: грешно или нет над таким словесно посмеяться?
— Пожалуй, и не грешно, — заключила Тами. — Надо же, какие экземпляриусы, учено говоря, у вас обитают. Казалось, приятная такая, спокойная улица, глаз и душа радуются...
— Ну, экземпляриусов у нас по пальцам одной руки пересчитать можно, — сказал Тарик, чуть задетый такими словами про родную улицу. — Тяпа, да Хорек, да еще один вреднющий, что неподалеку от тебя живет и вечно дурную собаку на улицу выпускает, хотя ей сидеть бы на цепи безвылазно. И на взрослых и на детей кидается, кое-кого покусала...
— Рыжая такая, один бок облезлый, и ухо висит?
— Знаешь уже?
— Имела несчастье свести знакомство, — засмеялась Тами. — Позавчера, когда я шла из лавки, увязалась за мной, рычит и дергается так, что непонятно: то ли сейчас цапнет сзади за ногу, то ли обойдется. Я собак не боюсь, просто напрягает... Она за мной до калитки бежала, а потом Лютый к забору подскочил, рявкнул раз, и ее как ветром сдуло...
— Ну, вообще-то это он, — сказал Тарик. — Только у него такой паскудный норов, что, когда колобродят собачьи свадьбы, его невесты прогоняют, так что потомства у него точно нету, и ладушки. А бок такой оттого, что его тетушка Нимоди кипятком ошпарила, когда он возле ее палисадника на Малышей бросаться начал и одного даже ухватил за плечо до синяка, но хоть не до крови. Словом, у нас только трое вредных, а если с собакой — четыре... — Он чуточку помрачнел. — Правда, объявились теперь старая ведьма и Аптекарь,
но они пришлые, так что не считаются. В сравнении с этими незваными гостями наши вредины — поросячий смех... Ну, вот неза-метненько и дошли, тут все купаются, пока вода теплая, а сейчас ее и солнышком с утра прогрело...
