Мана иногда вспоминала то эссе, которое она давным-давно случайно прочитала в каком-то журнале – написал его художник, прославившийся необычными изображениями женщин. Он, мол, всегда разглядывает выдающиеся произведения «щенячьими глазками», что-то такое там было. Ее так поразило это простодушие, с которым мужчина лет сорока, а то и больше, писал о том, как восторгается чем-то, глядя на это «щенячьими глазками», что она до сих пор не смогла позабыть об этом.
По ее собственным ощущениям, в тот же миг, когда она вот так оставалась совсем одна в своей квартире и, нисколько не волнуясь о том, что подумают окружающие, включала любимое аниме, глаза у нее становились как у дохлой рыбы – точнее и не скажешь. И отражалась в этих глазах лишь юная колдунья с экрана. Ей хотелось бы жить так и во внешнем мире, но разве это возможно с такими глазами? И все-таки именно в эти моменты Мана и чувствовала себя живой.
Школьная форма или костюм айдола – голое тело – боевое облачение колдуньи – один за другим привычно мелькали кадры с превращениями героини.
Боевые одежды ведьмочки довольно точно напоминали школьную форму, вот только короткая юбка была настолько откровенной, что ее и юбкой не назовешь (интересно, а как тогда?), да и блузка тоже заканчивалась, не доходя до пупка. Пышная грудь, узкая талия, худые ноги. Каждый раз при движении было видно ее нижнее белье. Когда враги атаковали ее, ткань, которой и так было маловато, рвалась, обнажая все больше тела.
С детства она видела в аниме сотни подобных сцен. Обещание, превратившееся в пустую формальность. В младшей и средней школе она всякий раз нервничала на таких моментах – нормально ли вообще смотреть, как героиня становится голой в процессе превращения, как из-под ее развевающейся юбки виднеется белье? Впрочем, это же по телевизору показывают, значит, ничего такого. Мана уже давным-давно привыкла и даже не думала об этом.
Теперь героини аниме ее, наоборот, успокаивают.
У них есть тела.
И сколько бы Мана ни пялилась на них, сколько бы ни эксплуатировала и ни унижала их, они остаются неизменными. Тела с искусственными эмоциями. Тела и души, которые невозможно ранить.
– Прости, мы с Кэйко в пятницу вечером идем на концерт. Давай поужинаем на следующей неделе? В том ресторане с тако, например, как тебе? А можно и вечер вьетнамской еды устроить, давно ее не ела. Хочу что-нибудь вроде фо.
Кагава, сидевшая напротив Унами, и Кобаяси разговаривали об этом в начале недели.
– Эй, погоди, на какой еще концерт? – Кобаяси придвинулся ближе к собеседнице с таким напором, будто ему было что высказать по этому поводу.
– Группы ХХ. Они сейчас очень популярны.
– Ого, так они же айдолы?
Кобаяси, который время от времени подходил поболтать с Кагавой, частенько вставлял это «ого» в начало фраз – типичная привычка любого фаната, Мана тоже за собой замечала – поэтому-то она всегда с пониманием прислушивалась к разговорам этих двоих.
– Ну да. Кэйко, похоже, увлеклась не на шутку, – произнесла Кагава, провожая взглядом проследовавшего сбоку от них мужчину. Ну и жуткую гримасу она при этом скорчила!
– Ого, а я и не думал. Кэйко – она ведь работала здесь раньше? Мне казалось, она такая сдержанная.
– Говорит, любовь с первого взгляда. На самом деле я присутствовала при этом. И правда, будто наблюдаешь за тем, как человек влюбляется впервые в своей жизни.
– Ого, прямо как у меня с «Медом и клевером»[16]. Давненько это было. Впрочем, так у всех фанатов начинается. Я тоже через это проходил. – В дальнем уголке офиса Кобаяси мечтательно уставился куда-то вдаль. Кагава расхохоталась, и тот, мгновенно посерьезнев, продолжил: – Жанр, конечно, другой, но я понимаю. Как посмотришь на этих девчонок-айдолов, и на душе становится лучше. Они такие энергичные.
– Да, это точно. На сцене они стараются сверкать изо всех сил, так что от них и глаз не отвести.
Интересно, они удивились бы, узнав, что девушка, печатавшая на компьютере прямо перед ними, раньше тоже была айдолом?
Так подумала Мана, не отрываясь от работы.
А она ведь еще и пела в группе вроде той, где выступает теперь ХХ.
Ныне двадцатичетырехлетняя Унами Мана была айдолом на протяжении четырех лет, пока ей не исполнилось семнадцать и ее не попросили на выход.
Четыре года.
Не так уж и мало.
А теперь никто и не знает об этом.
Обычно в группах девушек заставляли использовать их настоящие имена, но иногда разрешалось изменять иероглифы или записывать их азбукой[17]. Наверное, руководство полагало, что подобный концепт «айдолов, идущих навстречу зрителям» поможет участницам сблизиться с аудиторией. С самого начала девушки были лишены даже этого единственного щита – псевдонима.
