— Узнаю тебя, Идоменей, ты всегда найдёшь способ выкрутится из любой ситуации.
Но тут же лицо мужчины вновь сделалось строгим:
— Я знаю, зачем ты позвал меня, Идоменей. Племянника твоей жены обвиняют в серьёзном преступлении. Сомневаюсь, что я чем-нибудь смогу помочь. Ты ведь знаешь, мы, эллины, всегда со снисходительностью относились к чужим богам. Любой иноверец, проживающий в нашем городе, мог спокойно ставить алтари и воздавать почести своим божествам. Более того, чужаки, наблюдая за тем, как свободны мы перед нашими богами, как славим их в наших храмах, меняли своё вероисповедание и приходили в лоно нашей религии. Теперь всё изменилось, Идоменей, и ты не можешь об этом не знать. После того, как один тщеславный царь * объявил себя божеством и потребовал ставить статуи со своим изображением в храмах, древние традиции пошатнулись. Появились последователи македонского безумца, которые считают, что имеют право сидеть за одним столом с олимпийцами. * К чему всё это привело? Над нашими богами стали смеяться! И я тебе скажу так, Идоменей, вера, над которой смеются — падёт! Уже сейчас некоторые наши единоверцы посматривают в сторону чужеземных богов, считая их более сильными. Здесь, в Таврике, на краю Ойкумены, мы в большой опасности. Редкая россыпь эллинских городов у самой кромки моря, а за нашей спиной тёмный варварский мир со своими колдунами, шаманами и энареями. Если мы дадим им хоть малейшую лазейку, они нас проглотят. Подумай ещё вот о чём — более половины жителей полиса не являются чистокровными эллинами. Первым переселенцам, а это в основном были мужчины в цвете лет, для продолжения рода приходилось вступать в брак с женщинами из местных племён. Все эти полукровки, а также их потомки, несмотря на то, что получили эллинское воспитание, являются потенциальными вероотступниками. Мы не смогли сохранить в чистоте свою кровь, поэтому должны сохранить хотя бы веру. Теперь скажи мне, Идоменей, как мы должны смотреть на то, что какой-то беспутный мальчишка, являющийся эллином по крови, собирает в своём доме гостей и устраивает там праздник в честь скифских богов?
— Он должен понести наказание, — согласился Идоменей. — Только… пусть понесут наказание и те, кто был с ним рядом, кто наблюдал, участвовал и не остановил это бесчинство. Я знаю, там были сыновья из многих знатных семей.
— Слабое оправдание, Идоменей. Гости могли не знать, что их ожидает, а потом не разобраться во хмелю.
— Также Агафокл уверяет, что на той пирушке не было никаких скифских колдунов. Это были переодетые актёры, их можно найти и допросить.
— И наказать за то, что согласились разыграть это гнусное представление, — закончил поборник справедливости.
Мужчины замолчали. Море потемнело, блестящий диск солнца уже коснулся одним краем кромки воды. Блеклая луна смотрела вниз своим подслеповатым глазом, готовясь заступить на ночную вахту. Идоменей тихо сказал:
— Я выслушал тебя, поборник справедливости, послушай и ты меня. Агафоклу не избежать наказания. Я лишь прошу позволить мне самому воздать ему по заслугам. Я обещал своему тестю, когда он лежал на смертном одре, позаботиться о сироте. Что я и делал все эти годы по мере своих скромных сил. Я надеялся, что, когда племянник подрастёт, он станет моим помощником, как я когда-то был помощником его деда. Я пытался узнать его наклонности, чтобы вовремя направить его в нужное русло. Проявил бы он себя в торговле или земледелии, заинтересовался ратным делом или направил свои стопы, как ты, в политику, везде он нашёл бы поддержку от меня. Но я напрасно ждал, увы, так бывает! Боги наделили этого молодчика непостоянным и слабым характером. Он совсем не похож ни на своего отца, ни тем более на своего деда. После совершеннолетия он получил доступ к своему наследству, и скоро я понял, что Агафокл не способен ни приумножить, ни даже сохранить своё состояние. Боясь, что его оберут ростовщики, мне пришлось договориться с трапезитом Евномием, чтобы он ссужал ему мои деньги. Конечно, с течением времени я восстанавливаю свой урон за его счёт, но для меня это не выгодная операция. Поэтому, мой дорогой Астреид, я к племяннику никакого сочувствия не испытываю, и моё наказание, возможно, будет суровее вашего.
— Верю всему, что ты мне сказал сейчас, Идоменей, и догадываюсь, почему так. Тебя волнует не твой племянник, а его земли и те деньги, что он вложил в твою торговлю.
— Так и есть, — не смущаясь, подтвердил торговец. — Будет несправедливо, если состояние Агафокла, накопленное его предками, окажется неизвестно у кого.
— Ты согласился, если бы всё осталось в твоих руках, а племянника твоего изгнали?
— Не знаю, — честно ответил Идоменей, подумав о Федре.
— Хорошо, что ты предлагаешь?
