На террасе стояла огромная бронзовая ваза, наполненная водою. Факир потянул к ней свои руки, и не прошло пяти минут, как тяжёлая ваза шевельнулась и начала медленно приближаться к очарователю. По мере того, как расстояние уменьшалось, из вазы начали слышаться звуки, словно бы кто ударял по ней стальною палочкой. Вдруг удары посыпались так часто, точно град по цинковой крыше.
Я спросил, могу ли я по своему произволу заставить эти звуки меняться. Факир отвечал утвердительно, и вот ваза, оставаясь под влиянием факира, начала двигаться в ту или другую сторону, смотря по тому, что я приказывал.
По моему слову стуки то слышались бесконечной руладой, то, напротив, медленно и чётко, со звучностью боя башенных часов следовали один за другим.
Я потребовал, чтобы удар был каждые десять секунд и с хронометром в руках следил за бегом стрелки на циферблате. И вот каждые десять секунд я слышал сухой и короткий стук.
На одном из столов моей комнаты стоял музыкальный ящик, до которых все индусы большие охотники; очевидно, и этот Пейхва выписал из Калькутты. Я велел Амуду принести ящик на террасу и потребовал, чтобы звуки, слышанные из вазы, аккомпанировали той арии, которую заиграет ящик. Затем я завёл пружину, забыв даже взглянуть, какой вал вставлен, и вот полились весёлые звуки вальса из «Робина Гуда».
Я прислушался к тому, что делалось в вазе. Сухие и короткие стуки следовали за ритмом пьесы с точностью палочки капельмейстера. Я переменил вал, и торжественный марш из «Пророка» сопровождался неизменно в такт размеренными и звучными ударами в бронзовой вазе.
Всё это происходило без всякой тайны, при самой обыденной обстановке на террасе в несколько квадратных метров.
Эту вазу даже без воды вряд ли могли сдвинуть с места двое сильных мужчин. Она была так велика, что по утрам в ней совершали омовения.
Что была та сила, которая двигала эту тяжесть?
Я повторил опыт, и он прошёл так же, как и первый.
Факир, который до сих пор сидел, не поднимаясь с места, встал, подошёл к вазе и положил кончики пальцев на край вазы. Через несколько минут ваза начала покачиваться всё сильнее, но что меня поразило больше всего, это [то], что вода точно пристала ко дну чаши и оставалась неподвижной, хотя ваза колыхалась из стороны в сторону с громадным креном.
Раза три ваза поднялась на семь-восемь дюймов от пола, и когда она опускалась на пол, то не производила ни малейшего шума.
Несколько часов наблюдал я эти явления, записывал, следил за разными оттенками того или другого и не заметил, что солнце уже подвигалось к закату, и наступало время мне заняться делом, ради которого я прибыл в Бенарес, а факиру — приступить к его вечерним молитвам за умершего на берегу священной реки.
Уходя, факир обещал приходить ко мне в то же самое время до его отъезда. Бедный малый сам был счастлив поговорить со мной. Я прожил много лет на юге Индии и свободно говорил на тамульском наречии, мягком и звучном языке далёкого Дравида, на котором никто не говорил в Бенаресе. Кавиндасами был рад побеседовать о своей чудной родине, полной древних руин, о старых пагодах, осенённых единственной в своём роде растительностью, о манускриптах, выцарапанных шипом розы на пальмовых листьях.
Я вышел с Амуду, моим проводником из Бенгалии, который знал наизусть все уголки Бенареса, и вернулся лишь к обеду.
Безусловно, индусские факиры самые искусные в мире очарователи, магнетизёры и престидижитаторы, и, отбросив в сторону их россказни о вмешательстве духов, я всё-таки отдаю должную справедливость тому, что в них, очевидно, есть большая доза магнетизма, раз они могут проявлять свою силу даже на неодушевлённых предметах.
Во всяком случае до сих пор я не мог поймать ни одного факира в плутовстве и на этот раз решил следить за Кавиндасами вовсю, чтобы узнать, чем он пользуется при своих сеансах.
На другой день он явился в назначенное время.
Сидя на террасе, я любовался на чудный вид Ганга, залитого солнцем, как вдруг одна из циновок приподнялась и я услышал голос Кавиндасами.
— Салям, доре (здравствуй, господин)!
— Салям, тамби (здравствуй, друг)! — ответил я на тамульском же наречии. — Ну что, стоит ли бенгальский рис танджаорского?
— Рис, который я ем во дворце Пейхвы, не стоит тех диких кореньев, которые я собираю возле моего шалаша в Тривандераме.
— Почему? Разве зёрна карри на берегах Ганга не так же чисты, как и те, что родятся на Малабарском берегу?
— Слушай: здесь не растёт кокос, и вода священной реки не может заменить солёной воды. Я житель морского берега, как и кокосовая пальма — прибрежное дерево, и мы оба умираем, если нас удалят от океана.
В этот момент лёгкое дыхание бриза, повеявшего с юга, пронеслось в окружающей нас атмосфере… Глаза факира засверкали.
— Это ветер моей родины… Чувствуешь ли ты его? Его аромат принёс мне столько воспоминаний…
И он задумался. Очевидно, перед его духовными очами проходили картины его родного берега, таинственных подземелий пагоды Тривандерама, где его учителя-брамины посвятили в тайны своей науки.