Вдруг он поднялся и приблизился к той же вазе, над которой он уже проявил вчера свою силу. Ваза была до краёв наполнена водою, факир простёр над ней свои руки, не касаясь воды, и замер в этой позе.
Я подошёл поближе, желая посмотреть, что будет дальше.
Не знаю, или он был, как говорится, не в настроении, или же его «фокус» был плохо подготовлен, но только прошёл уже почти час, а и вода, и факир были всё в том же положении.
Я уже отказался от мысли увидеть что-нибудь интересное, как вдруг вода покрылась лёгкой рябью, точно на неё дунули. Опершись руками на край вазы, я почувствовал лёгкую свежесть, потянувшуюся от воды, и брошенный мною на неподвижную доселе поверхность воды лепесток розы тихо поплыл к другому краю вазы.
Мало-помалу вода заколыхалась сильнее и сильнее и, наконец, забурлила, как на самом сильном огне. Волны уже перекатывались через распростёртые руки факира и несколько всплесков поднялись фута на два над поверхностью.
Я попросил Кавиндасами отнять руки, и кипение воды начало утихать, точно котёл отодвинули от сильного огня, но лишь Кавиндасами протягивал руки, как волнение усиливалось.
Я внимательно следил со всех сторон, велел сдвинуть вазу с места и вылить из неё воду, осмотрел пол террасы, перевернул вазу кверху дном, чтобы посмотреть, нет ли в ней какой-нибудь пустоты. Факир смотрел с полнейшим равнодушием на мои поиски, но я ничего не открыл. Воистину, он был ловкий фокусник.
Последняя часть сеанса оказалась ещё интереснее. Факир попросил у меня какую-нибудь палочку. Я дал ему обыкновенный неочиненный карандаш, который он опустил на воду. Движением руки над водою он заставил карандаш вертеться в разные стороны, точно стрелку компаса. Через несколько минут факир коснулся пальцем карандаша, и тот начал медленно тонуть и опустился на дно вазы.
<Оставим на минуту в стороне вопрос о мастерстве и шарлатанстве, по которому я не могу высказаться определённо, не застав факира, что называется, «с рукой в мешке»; я вспомнил некие опыты, проделанные медиумом Дэниелом Хьюмом перед известным химиком Круксом, когда факир, возможно, насытил кусочек дерева магнетическим флюидом и смог увеличить его удельный вес таким образом, что тот стал тяжелее воды. Совершенно не веря в предполагаемое действие духов, я удивлялся каждому явлению такого рода: если в таких явлениях нет никакого обмана, то это могли бы быть проявления ещё неизвестных природных сил. Отмечаю факт и мои размышления без дальнейших комментариев…>
Третий визит факира был очень короток, так как ему предстояло провести ночь в молитве на берегу священной реки, и на завтра он был приглашён на религиозный праздник.
Он зашёл лишь предупредить об этом и уже собирался вернуться в свою хижину, как я попросил его показать мне явление подъёма на воздух, которое я уже видел у других факиров, но до сих пор не мог объяснить, в чём здесь дело, <считая это простым акробатическим трюком>.
Взяв палку из железного дерева, привезённую мною с Цейлона, факир опёрся рукою на её набалдашник и принялся бормотать какие-то магические заклинания.
И вот, опираясь лишь одною рукою, не меняя своей позы сидящего Будды, Кавиндасами начал тихо подниматься на воздух. Через несколько минут между ним и полом было уже около двух футов.
Около двадцати минут я ломал себе голову над тем, каким образом ему удаётся попирать все законы равновесия, но так и не мог добиться объяснения, а между тем, ведь я ясно видел, что он прикасался лишь одной рукой к палке.
Я отпустил Кавиндасами. Уходя, очарователь сказал мне, что в эту ночь, когда священные слоны в пагоде Шивы ударами в гонг возвестят полночь, он вызовет души предков франки (француза), как он называл меня, и они проявят своё присутствие в моей спальне.
Зная, что индусы могут между собою сговориться, я отправил своих двух слуг индусов ночевать к лодочникам на шлюпку. Со мною оставался лишь мой верный нубиец, относившийся с нескрываемым презрением ко всем фокусам факиров, причём он не постеснялся как-то высказать мне, что он удивляется, как может белый тратить время на такую «чепуху». И самые интересные явления вызывали у него лишь пожимание плеч. И это не потому, чтобы он не был по своему суеверен, нет, но он просто-таки считал себя неизмеримо выше каких-то индусов, и ему казалось позорным поверить их искусству.
Путешествуя на пароходах сначала в качестве кочегара, а затем при мне, Амуду составил себе следующее представление о трёх расах — белой, чёрной и жёлтой: белые приказывают, чёрные исполняют, а жёлтые годятся лишь для того, чтобы быть слугами. Это заключение он вывел из того, что на борту судна белые — офицеры и матросы, чёрные — кочегары и машинисты, а китайцы и малайцы — прислуга.
Поэтому я был уверен, что факир не сможет уговорить Амуду на какую-нибудь проделку. Сам я не верил ни во что сверхъестественное, мне не хотелось, чтобы меня грубо провели, и я постарался сделать всё возможное, чтобы факиру было не так-то легко исполнить обещанное явление.