Жилище Пейхвы было выстроено по очень оригинальному плану. Все окна были лишь с одной стороны, выходящей на Ганг. Самый дом состоял из семи этажей, причём все комнаты выходили на крытые галереи и на террасы, спускающиеся к набережной.
При этом сообщение между этажами было престранное. Для того, чтобы попасть из одного этажа в другой, надо было сначала пройти всю анфиладу комнат и затем уже по лестнице в два-три пролёта подняться на следующий этаж, здесь тоже пройти все комнаты, в последней — вновь лестница на третий этаж и так до шестого, а на седьмой можно было попасть лишь по подъёмному мостику на цепях.
И тот интересный седьмой этаж, роскошно отделанный в полуевропейском, полувосточном вкусе, где был удивительно чистый и свежий воздух и великолепный вид на Ганг, был предоставлен Пейхвою в моё полное распоряжение.
Когда спустилась ночь, я внимательно осмотрел все комнаты своего помещения и, убедившись, что никто не мог в них спрятаться, поднял мост и таким образом прервал сообщение с внешним миром.
В назначенный час мне послышались два отчётливых удара в наружную стену моей комнаты, я направился к тому месту, из которого они исходили, как вдруг услышал ясный стук в колпак лампы, спускавшейся с потолка.
Несколько стуков с неравными промежутками в обшитый кедровыми пластинками потолок, и всё стихло.
Я подошёл к краю террасы. Серебристая ночь опустилась над уснувшим Бенаресом, и волны священной реки тихо катились у подножия дворца, на последней ступеньке которого я ясно видел склонившуюся фигуру. Это был факир из Тривандерама, молившийся об успокоении усопших.
Это явление превзошло всё, что я до сих пор видел, и я не мог подыскать ему подходящего объяснения; если только я не оказался игрушкой галлюцинации, то, быть может, дворец раджи и вообще полон всяких сюрпризов.
Всю ночь я провёл в размышлениях. С тех пор, как я живу в Индии, я видел много странных феноменов, более или менее чудесных, но этот случай убедил меня ещё раз в том, что индусские факиры — спириты, и я утверждаю, что те приёмы, которые они употребляют для вызывания душ предков, никому в Индустане, кроме очарователей, неизвестны. Я не встречал ни между европейцами, ни между креолами никого, кто мог бы этим похвастаться.
С большим нетерпением я ждал на другой день факира. Часть дня я употребил на осмотр ближайших к дворцу храмов и мечетей и вернулся домой к закату солнца.
Уже наступала ночь, когда передо мною внезапно очутился факир.
Факиры-очарователи пользуются привилегией являться во всякое время без доклада к самым высшим лицам, и хотя они редко пользуются этим правом в отношении европейцев, но я с первых же дней разрешил это Кавиндасами, чем ещё больше расположил его к себе.
— А ведь я слышал обещанные тобою два стука, — обратился я к нему. — Факир очень ловок.
— Ловкости факира здесь нет, — отвечал он серьёзно. — Факир произносит ментрамы (вызывания), и духи их слушают. Франки посетили души его предков.
— Разве ты имеешь власть над душами иностранцев?
— Никто не может приказывать духам.
— Я не так выразился… Каким образом души французов могут откликаться на просьбы индуса? Ведь они не принадлежат к его касте.
— В высших мирах нет каст.
— Итак, ты думаешь, что это мои предки навестили меня сегодня ночью?
— Ты сказал.
— Почему они не заговорили со мной?
— А ты, ты разве их спросил о чём-нибудь?
— Нет.
— Так и не жалуйся, голоса духов удостаиваются слышать лишь те, кто их об этом умоляет.
— Мог бы ты показать мне их?
— Я уже тебе говорил, сагиб, что не могу приказывать духам.
— Но как же ты производишь эти явления?
— Факир не производит их.
— Ах да… Я не точно выразился, ты просишь их проявиться.
— Я лишь произношу необходимые ментрамы, и духи позволяют себя видеть, если им это угодно.
Так я и не добился ничего. И каждый раз, как я его об этом спрашивал, он оставался невозмутимым и бесстрастным.
На террасе стоял небольшой бамбуковый табурет. Кавиндасами сел на него со скрещенными ногами по-мусульмански и сложил руки на груди.
Я велел ярко осветить террасу, чтобы ничто не уклонилось от моего пытливого наблюдения, и вот через несколько минут, во время которых факир, видимо, старался сосредоточиться на какой-то мысли, бамбуковый табурет, на котором он сидел, вдруг шевельнулся и начал бесшумно подвигаться вперёд.
Я пристально смотрел на очарователя, но он сидел неподвижно, точно статуя.
Терраса занимала около семи квадратных метров, табурет прошёл её в десять минут и затем стал двигаться обратно до того места, где он стоял раньше.
Три раза проделал этот фокус Кавиндасами, оставаясь в той же неподвижной позе.
В этот день был палящий зной, свежий ветерок, который регулярно каждый вечер приносился с Гималаев, ещё не прилетал и было ещё очень душно; мой слуга взял в руки кокосовую верёвку, прикреплённую к панка, громадному опахалу, подвешенному к потолку, и начал приводить его в движение. Факир воспользовался случаем показать новое явление.
Взяв из рук слуги верёвку, он сел под опахалом и обеими ладонями прижал верёвку к своему лбу.