Но он все еще был здесь, и все оставалось по-прежнему, кроме одного: тихо-тихо звучали где-то военные марши. Эта сюрреальная музыка была сначала еле слышной, и Марк решил даже, что он просто вспоминает первые дни правления хунты генерала, вскоре свергнутой Фрайдом и его Веселой гвардией; но барабаны грохотали все неистовей, трубы становились все призывнее, потом наступил момент, когда марш подошел к той зыбкой границе, за которой музыка начинает повелевать перегорающим разумом; потом укрепления этой границы были сметены беспощадным артиллерийским огнем; потом не стало вообще ничего, кроме сумасшедшего боя литавр, шипения имитирующих взлет ракет синтезаторов — и барабанов, барабанов, барабанов, барабанов…
— Я не хочу, — сказал Марк, почти обезумев. — Я не хочу!
— Не хотите? — учтиво переспросил Фрайд. — Вам не нравится та атмосфера нравственной свободы, которая укрепилась в стране после изгнания диктатора?
— Это не нравственная свобода, — сказал Марк; он стоял перед Фрайдом, глядя в его безвкусно накрашенные глаза. — Это вседозволенность.
— Как угодно, — сказал Фрайд, доставая коробочку с каким-то наркотиком. — Но почему вы не хотите просто попробовать…
Крылья попугая прошелестели у самого уха. Марк дернулся, потом посмотрел на Фрайда. Президент изменился: черные провалы глаз испускали тьму, непроницаемый туман, газообразную субстанцию, дымившуюся у его лица и рассеивавшуюся в солнечном свете так же, как рассеивается луч фонаря в темноте. Слюна стекала изо рта Фрайда на полированную поверхность стола, заляпанную полусвернувшейся кровью.
— Просто попробовать, — повторил Фрайд. — Вы увидите — в этом нет ничего плохого. Простые удовольствия…
— Мы говорим о разных вещах, — сказал Марк. — Я не хочу…
Он уже говорил это? Когда?
— А чего вы хотите? — закричало стремительно меняющееся существо, которое минуту назад было президентом Фрайдом. — Чего? Порядка? Хотите маршировать под генеральские дудки? Хотите стать машиной?..
Звякнуло железо, и на Марка дохнуло холодом.
Новый переход?
— Внутри каждого человека кроется машина, — сказали ему.
Голос был жесток и хлестал сознание так, как хлещет превращающуюся в кровавое месиво спину раба тугая плеть.
— Посмотри, как она прекрасна, — сказали ему.
— Посмотри…
…Марк открыл глаза. Было холодно; кажется, его почти лишили одежды. Он лежал на холодной пластине. Кто-то успел приковать его к жгущей кожу льдом поверхности.
Преодолевая боль, он повернул голову налево.
На операционном столе под безжизненным синим светом мощной лампы лежал человек. Марк видел его отливающую синевой выбритую, как у новобранца, голову, плечи и неподвижную грудную клетку. Возможно, человек был мертв.
Холодный поток мертвого света усиливался, смотреть на него было все больнее. Марк зажмурился, потом, сделав усилие, снова взглянул на тело. С кожей человека происходили перемены: она меняла цвет, истоньшалась, из-под нее проступало что-то блестящее. Металл. Машина. Вот что они имели в виду, когда говорили о машине…
А я?
Лампа мигнула, что-то в ней щелкнуло, и свет изменил свое направление — теперь он бил в глаза. Марка охватил ужас, он попытался высвободить руки, но охватывавшие запястья стальные зажимы держали плоть крепко.
Жжение. Боль. Боль!!!
Он видел, как испарялась его кожа.
— Это страх, — шепнула женщина, находившаяся далеко отсюда, но каким-то образом сумевшая пробиться сквозь все преграды. — Не бойтесь.
Марк сжал зубы. Был момент, когда боль стала нестерпимой, растянувшись на вечность; но именно тогда он понял, что нет ничего уязвимее стали и что страх всегда одет в железные доспехи, защищающие безвольные остатки разума. Теряя сознание, он посмотрел на свою грудь — и увидел живую красную кровь.
Он знал, что до разгадки оставалось совсем чуть-чуть.
— Присоединяйтесь к нам, господин Октавий, — сказал Фрайд, чудовищное смрадное животное, развалившееся в президентском кресле, разукрашенном свастиками и прочими мистическими символами. — Будьте как все.
Мертвецы. Марк на мгновение представил себя в их числе — в безразличной, беззвучной, безвыходной бездне, равнодушно равным, странником страдания.
— Вы же поэт, — сказал Фрайд, огромные челюсти которого беспрестанно жевали кого-то или что-то. — Вам не по пути с одуревшими военными, тупыми поклонниками диктатуры, истязающими людей в концлагерях. Мы с вами — люди карнавала, люди доброй воли, не так ли? Напишите о чем-то веселом. Ваши «Странники страдания» мне не понравились. Зачем вы пишете о духовных узах, о потере природной святости? Разве есть такая вещь — природная святость? Люди ведь не святоши, а, господин Октавий?
Марк не ответил.
— И зачем повторять слухи о том, что я кого-то убил? — продолжил Фрайд с неестественной улыбкой. — Кстати, хотите сыграть со мной в новом спектакле? Я исполню роль императора Коммода в грандиозном уличном представлении. Все будет абсолютно реально…
— Нет, — сказал Марк. — Я хочу уехать. Разрешите мне…
— Уехать? — спросил Фрайд, снова став обычным человеком. — Вам не нравится абсолютная свобода? А что вам вообще нравится? Диктатура? Хорошо…
