Впрочем, третьего дня Златая Грива увидел то, что понял без объяснений. Это случилось в Первой Зиме. Прославленный Неймир-Оборотень и две знатные лучницы ганты Корта упали на колени перед Минервой и стали целовать ей ноги, как перепуганные шлюхи.
— Степь склонилась перед самозванкой, — записал человек ганты Бэкфилда.
Златая Грива процедил, дрожа от омерзения:
— Запиши: они извивались, как червяки в куче навоза! Запиши, чтобы владыка знал: эти гнойники — мне не братья. Я буду рад убить их для него.
А сегодня подле Златой Гривы сидели не люди Бэкфилда. Второе кресло занимал великий Адриан — некогда пленитель и лютый враг. Течет река, скачет конь… С Адрианом была жена. Они смотрели на стратемное поле — именно там Птица показывала свои картины. Нынче никто не гнул колени перед Минервой. Нынче сама янмэйская кукла стояла на четвереньках, а герцог волков имел ее сзади, как собачку. Голый, без меча и доспехов, он выглядел заморышем. Златая Грива сломал бы его даже одной рукою. Но кукла выгибалась и орала от удовольствия.
— Любопытно, не правда ли? — спросил Адриан у жены. — Помнится, вы с отцом питали к Минерве некую симпатию. Она сделала тебя наместницей, она принесла мир, а главное — она не даст злому нетопырю напасть снова. Ты отдалилась от меня, поскольку боялась Ориджина и хотела услужить Минерве.
— Дерьмо, — процедила Магда. Она не ждала, что муж знает так много.
— Владыка всех видит насквозь, — произнес Златая Грива.
— Теперь, женушка, скажи: много политической свободы ты видишь за Минервой? Станет ли она кого-либо защищать от Ориджинов?
— Дерьмо, — повторила Магда.
Адриан потрепал ее волосы.
— Сформулирую иначе: одна ли Минерва стоит в наблюдаемой позе, или ты вместе с нею?
Этот вопрос следовало задать давно — сразу после речи Натаниэля в башне Первой Зимы. Или, хотя бы, на следующий день.
Но ни тогда, ни неделю спустя, ни через месяц у Миры не нашлось душевных сил для страшных вопросов. Мир будто разлетелся в куски, и нужно любой ценой собрать его заново, и не на что опереться, ведь под ногами — ничего, кроме осколков.
Она восстанавливалась очень медленно, словно после тяжкого ранения. С трудом находила редкие, зыбкие точки опоры. Первою оказались дела. Полуразрушенный город был переполнен людьми, и наступали морозы. Возникали сотни проблем с продовольствием, топливом, строительством, ремонтом. Местные власти справлялись как могли, но многие вопросы оставались на долю владычицы. Она была этому рада: насущные дела вытесняли из головы то, другое…
Потом пришли на помощь Ориджины. Почему-то они справились с шоком быстрее Миры. Иона нашла опору в Церкви и раскаянье, Эрвин — в абсолютной, неразрушимой вере в величие Агаты. А леди София вовсе ничего не знала. Они заботились о Мире, как о дочке и сестре. Она понемногу выбиралась из ямы…
Все реже в сознании всплывали чудовищные слова: «галактика», «звездолет», «хомо модерн». Мира научилась обходить их, не натыкаясь: так язык избегает касания с больным зубом. А если все-таки страшная тема приходила на ум, Мира глушила ее такою мыслью: «Впереди много времени. Я что-нибудь сделаю позже, не сейчас».
Другие, знавшие тайну, поступали подобно ей. Каждый нашел свою отдушину. Иона с головой отдалась медицине, Эрвин — наведению порядка в герцогстве, Джемис погрузился в мечты о семье, Менсон излил душу жене и получил утешение. Между всеми ними установился негласный союз: «Мы знаем страшный секрет, нам тяжело. Мы будем помогать друг другу и не будем говорить о жути».
…Самые черные дни остались позади. Пришла пахучая весна и знойное лето. Словно в компенсацию за полгода кошмара, душа страстно хотела счастья. Танцев, шуток, подарков, тортов, флирта, любви… Мира с головой ушла в сладкое легкомыслие. «Я — роковая женщина! С кремом на волосах…» И остальные поступили так же, как она: Эрвин наслаждался тайным романом, Джемис укатил на юг к своей чудо-невесте, Иона блистала в роли мученицы. Всем было удивительно хорошо, и хотелось, чтобы лето длилось вечно…
Переломным моментом, пожалуй, стала фреска. Трое стояли в обнимку в соборе Светлой Агаты, Иона плакала от счастья, Мире тоже было очень тепло — как в настоящем кругу семьи. И будущее виделось таким светлым: она еще молода, но уже богата и знаменита, и скоро станет владычицей империи. Первокровь, текущая в жилах, подарит еще целых сто лет — таких же счастливых, как этот день!..
А потом она ужаснулась. Холодная тьма, в этом медовом болоте можно утонуть навечно! С первокровью или без, когда-нибудь все мы умрем. И не останется никого, кто знает тайну! Рано или поздно хомо модерн явятся сюда — абсолютно аморальные, вооруженные как Темный Идо. И Поларис погибнет — потому что мы не захотели подумать о будущем.
