— Ладно, если хотите знать, я не о кучере пекусь. На душегуба мне плевать с колокольни. Поблизости сейчас проживает леди Валери — дочка моего сеньора. Она кормит грудью двух младенцев. А сожжение — штука страшная: и вопли, и смрад… Пускай леди Валери не пойдет смотреть, но другие непременно расскажут. Весь город будет обсуждать, донесут и ей. Как бы от ужасов у молодой матери не пропало молоко. Потому прошу вас, мастер: устройте виселицу. Длину веревки подберите так, чтобы сразу сломалась шея. Хрусь — и сделано, никаких криков.
— Для этого требуется выбить признание, как вы выразились.
— Хоть бейте, хоть жгите — мне все едино. Любым способом получите признание, и я удвою вашу оплату.
Тогда Уолтер Джейн сделал нечто неожиданное: обратился за советом к помощнику. Палачей, как и других мастеров, часто сопровождают подмастерья. Обычно это бессловесные покорные юнцы, и внимания к ним нет никакого. Но Уолтер повернулся к помощнику и вежливо спросил:
— Друг мой, каково твое мнение?
Тогда все взглянули на помощника и заметили, сколь мало он похож на подмастерье. То был не юнец, а вполне зрелый мужчина, одетый без шика, но с чувством вкуса. Черная шляпа, белый шейный платок и лукавые глаза придавали ему облик успешного ловеласа.
— Друг Уолтер, коль ты исполнишь просьбу барона, это пойдет на пользу абсолютно всем, включая подсудимого. Правда, букве закона придется чуточку потесниться… Но запрос на силовое дознание прописан в документе, а значит, ответственность принял на себя любезный милорд Винслоу.
Барон спросил:
— Кто вы, сударь?
Помощник палача протянул лорду элегантную карточку, где типографским шрифтом значилось: «Макфрид Кроу. Законные услуги». Барон осмотрел ее и полюбопытствовал:
— Где заказали?
Спустя пару часов Уолтер и Мак вошли в темницу баронского замка, точнее — в камеру, где содержался душегуб. Тот коротал время заключения, царапая на стене фигуры голых женщин. Начинал с лакомой середки, потом пририсовывал верх и низ. Шестерых успел изобразить полностью, седьмая пока обходилась без ступней и головы.
— Палачи, — сказал душегуб. — Знайте, что казните невиновного. Не я его зарезал. Если убьете меня, с вас на Звезде спросят.
— Голубчик, стол принеси, — попросил палач тюремщика, ибо в камере не было стола.
Тюремщик пробурчал, что хрен вам, а не стол, как его в одиночку по лестнице стащишь? Напарник неделю как помер, теперь нету напарника, лучше б посочувствовали, так нет, требуют столы таскать. И вообще, он не тюремщик, а башенный ключник, есть же разница!
Уолтер снизил запрос до пары стульев и спровадил болтуна. А душегубу Пелмону сказал:
— Зря ты упорствуешь. Приговор подписан, казни не избежать. Если сознаешься, получишь петлю. Есть у меня сноровка в этом деле: ты даже пикнуть не успеешь, как хрустнут позвонки. Костер — совсем другое дело…
— Я не сознаюсь, — набычился кучер. — Не я его заколол. Не мой нож торчит в его груди. Ты ж знаешь людей, так посмотри мне в глаза: разве я вру?
Уолтер и Мак всмотрелись в лицо душегуба.
— Имею приказ на силовое дознание, — сказал палач. — Не сознаешься сам, буду пытать. Я не люблю это дело, так что не заставляй. Говори правду!
— Ее и говорю. Открыл дверцу кареты — а он там лежал с ножом в груди.
— Священник сел в карету живым?
— А то.
— Один сел?
— Один.
— Ты останавливал по дороге?
— Никак нет.
— Значит, он был один в закрытой карете?
— Да.
— На месте ты открыл дверцу и вошел в кабину. И через минуту тебя застали над трупом.
— Все так и было.
— Кто ж его убил, если не ты?
— Почем мне знать? Я не сыщик, а кучер!
Вернулся тюремщик, громко волоча пару табуреток. Уведомил всех, что вынести стулья они должны своими силами. У него больная спина, и напарник помер.
Уолтер поставил табуретки вплотную, образовав подобие стола. Дал знак Макфриду, тот отпер саквояж, принялся выкладывать жуткие пыточные инструменты. При виде клещей даже сам вздрогнул и нервно почесал предплечье.
Пелмон-душегуб сказал дрожащим голосом:
— Я не герой какой-нибудь. Будете пытать — сознаюсь, лишь бы не мучили. Но Праматери видят правду. Они вам припомнят на Звезде!
— Так сознайся сразу, чего тянешь?
Мак окончил выкладку орудий и достал блокнот, чтобы протоколировать допрос. Пелмон сказал:
— Тогда ты запишешь, что я сознался без пыток. Выйдет, точно убивец. Но не убивец я, Глория свидетель!
Палач продел веревки через кольца, вбитые в стены. Захлестнул петлями запястья душегуба и растянул его с такою легкостью, будто тот был кроликом, а не взрослым мужчиной. Взял дубинку — наименее жестокий инструмент из арсенала — и нанес удар. Дал Пелмону время покричать и отдышаться, ударил вновь. Потом еще. Уолтер бил не сильно, но со знанием дела, по нервным сплетениям и костям. Между первыми ударами кучер пытался орать, что невиновен. После пятого завыл, на десятом зарыдал. На семнадцатом ударе Пелмон сдался:
— Будь ты проклят, сознаюсь! Я убил…
— Отца Фарнсворта? — уточнил палач.
— Да, его…
— Сразу бы так.
Уолтер отложил дубинку, отвязал душегуба. Допрос не занял и получаса.
