Вообще волна оппозиционных процессов спала. Последние полуманиакальные революционеры попытались было пройти по проспекту Сахарова. Но сидящие за столиками многочисленных кафе расслабленные люди с непониманием провожали взглядами кучку демонстрантов с лихорадочно горящими глазами, задаваясь законным вопросом: а кто они, эти плохо вымытые и плохо одетые люди? Неужели все они лунатики, релятивисты и психи?
Впрочем, вскоре и эти, последние из Могикан, в душах которых еще потрескивали поленца революционных костров, поостыли и поутихли. Они тоже постепенно нашли себя, идентифицировались и забыли о своих мятежных порывах.
Два года прошли незаметно. Аркадия бросила театр и кино окончательно и теперь полностью взяла на себя руководство «многопольным» бизнесом.
Мы жили с ней душа в душу, работал я немного, только когда появлялся интересный клинический случай и мои специалисты на местах не могли сами наладить полную идентификацию у пациента. Или когда меня о сеансе просили знаменитые люди страны, те, кому отказывать было неудобно. Впрочем, происходило это достаточно редко – один, два раза в месяц, ведь если вокруг тебя присутствует столько разнообразия, нет никакого смысла концентрироваться на одном, пусть и хорошо натренированном «мужике».
Поэтому я мог проводить с Аркадией столько времени, сколько хотел. Моя плеврита подходила для меня идеально, я все сильнее привязывался к ней. Порой мне казалось, что, если бы я полностью закончил практиковать «идентификацию», я смог бы зациклиться на ней.
Александр Рейн тоже позабыл об искусстве и с головой ушел в политику – занялся руководством партии «Многопольное Возрождение». Мы часто встречались, то на заседании президиума, то, как в старые времена, в кафе, где за стаканчиком скотча Рейн давал мне отчет о проделанной работе – все-таки номинально руководителем партии оставался я. Наша дружба окрепла пуще прежнего, ведь хорошо известно, что людей скрепляет не только общее прошлое, но и общие интересы, общее дело. К тому же где я еще мог отвести душу – кто лучше поймет мужика, чем другой мужик? В конце концов, у нас одни заботы, схожий взгляд на мир. Что ни говори, а общий гендер сближает.
Периодически я посещал «Вершину», я говорил уже, что наши отношения с Ч1 переросли в крепкую дружбу. Надо сказать, что после той памятной встречи, после того, как он полностью «идентифицировался» и обрел себя, Ч1 тоже не избежал внутренних преобразований: взгляд его потерял прежнюю резкость, да и выражение лица стало теплее и задушевнее, что ли. Наши сексуальные сеансы постепенно свелись «на нет» – но об этом я уже упоминал: при таком разнообразии нет необходимости ориентироваться только на один пол и на одного человека. Естественно, что после идентификации, после сексуального раскрепощения людям хочется поэкспериментировать, попробовать и испытать разное. Ведь только основываясь на собственном личном опыте, человек может определить, с представителем какого пола он хочет связать свою будущую жизнь.
Что касается Ч1, то выяснилось, что некоторые другие полы его притягивают сильнее, чем «мужики». Впрочем, оно и понятно: с точки зрения грации и гибкости, «мужики» не самые продвинутые особи, а для «паучков» грация является одним из наиболее определяющих факторов.
Хотя, если разобраться, кому грация не нравится? Всем она нравится.
Однажды мы сидели с Ч1 на его даче, болтали о том, о сем, сыграли пару партий в шахматы – словом, приятно проводили время.
– Послушай, – сказал он, отрываясь от сложного миттельшпиля. – Тут вот какой вопрос возник. У нас в стране народ, конечно, стал намного лучше жить: дороги, жилье, школы, прочая инфраструктура растет, как грибы. И все довольны. Казалось бы, хорошо. А тем не менее… – Наконец он передвинул чернопольного слона с g4 на d7. – Мы не в изоляции живем. На нас другие страны тоже смотрят, завидуют порой, ищут слабинку. А слабинка у нас появилась. Армия у нас уменьшилась, да и вся военная мощь. Кому собой рисковать хочется, когда каждый доволен жизнью и цена жизни повысилась настолько?
Я кивнул, обдумал ход и двинул пешку с d4 на d5.
– Конечно, никому не хочется, – согласился я после паузы.
– Вот и получается, что если они нас обидеть захотят, то мы им помешать не сможем. – Он взглянул на меня мягким, добродушным взглядом.
– И что делать? – поинтересовался я.
– В том-то и дело, что особенно нечего. – Он дотронулся до ферзя, потом оторвал руку. Но мы не придерживались строгих правил, типа «взялся – ходи». – Какие у нас выходы? Возврат в двупольность невозможен, да и никто в нее добровольно не вернется. Ты джинна из бутылки выпустил, и назад его в бутылку не вогнать.
Я согласился, кивнул, действительно, возврата не было.
