Он долго думал о том, каким образом всё провернуть и остановился на музыке. Музыка – это то, что наиболее доступно для проникновения в сознание человека. А если к музыке добавить слово изменяющее, слово корректирующее, вплести его в ткань музыкального произведения, то в этом случае музыка воистину способна творить чудеса. И накануне ночью они с Ольгой такую музыку творили. Вернее, саму музыку творила Ольга, он же вплетал в мелодию слова в повелительном наклонении.
Не просто слова, конечно, это были слова, изменяющие саму суть человеческой природы, поврежденной в грехопадении прародителей. Он понимал, что совершенно восстановить природу человека до ее эдемского состояния он не сможет, такое под силу только Творцу Вселенных, а не творцу реальностей. Однако кое на что он все же способен. Пусть это и не очень многое с точки зрения идеала, но более чем достаточное для его замысла.
О самом процессе творения рассказать нельзя, но не потому, что автор зажал рецепт, а потому что нет слов в человеческом языке, способных описать это действо. Он грандиозен и подобен северному сиянию от одного края неба до другого, одновременно – глазу урагана, извержению вулкана и тихому закату над лесным озером теплым летним вечером. И в то же время он напоминает морозное утро и точь в точь похож на пронизывающий до самых костей ветер в голой зимней степи. В нем прорывается первый писк новорожденного котенка, крик бьющейся в оргазме и крик рожающей женщины. Он – как пламя костра, согревающее продрогшего путника и в то же время это прохладный бриз, остужающий разгоряченное тело. В нем вкус хлеба, который кажется изголодавшемуся человеку сладким, и солёный вкус крови из разбитых ударом палача губ. В нем музыка сфер, которую не слышало ухо, и скрип колес старой телеги. И всё это не так. Ибо, он – всё и он же – ничто, описать его невозможно, все описания – ложь. Лишь аллегорически, метафорически, что, по сути своей, создаст только искаженное представление о самом действе и уведёт от него так далеко, что уже не будет иметь с самим действом ничего общего. Нет, все же тысячу раз правы апофатики, нельзя описать неописуемое, можно лишь сказать, чем оно не является.
Конечно, были и свои проблемы, но именно для решения этих проблем всё и затевалось. К примеру, что мы знаем о морали и аморальности? По сути, это просто принятые в обществе и усвоенные членами этого общества правила поведения и их оценка. Разные общества – разная мораль. Соответственно, аморальность – это пренебрежение этими правилами и другая их оценка. Исходя из определённых представлений о морали и аморальности, человека, руководствующегося в своем выборе принятыми правилами морали, мы называем нравственным человеком. А того, что кто этими, принятыми в данном и конкретном обществе, правилами пренебрегает – безнравственным. Конечно, это в том случае, если мораль и нравственность являются синонимами, как в русском языке, в котором само слово "нравственность" появляется лишь во второй половине 18 века, являясь прямой калькой французского слова "morale", переведенного как "нрав", а "immoral" как отсутствие нрава, то есть – безнравственность. Одним словом, нравственный – это моральный, а безнравственный – аморальный.
Но есть одна проблема, о которой мы уже мельком упомянули, заключающаяся в том, что мораль бывает разной – языческой, христианской, буржуазной, социалистической и т. д. К примеру, общественная мораль племени людоедов отличается от морали племени вегетарианцев, а общественная мораль рабовладельческого строя отличается от общественной морали общества, построенного на принципах гуманизма и равноправия. Это и так всем понятно. Но что делать, когда мораль в обществе одна и, вроде бы правильная, а вот падшая природа человека не в состоянии соответствовать этой морали именно по причине своей падшести? Или, если не хотите принимать христианскую терминологию, скажем иначе – по причине своей эгоистичности и внутренней развращенности.
