– Давайте, то есть – давай! – быстро согласилась Наташа, так она была рада видеть рядом хоть одно знакомое лицо, пусть и появившееся вдруг совершенно мистическим образом. Друзья и подруги Маргарет хоть и воспринимались ей своими друзьями и подругами, но для Наташи таковыми не являлись. Когда они начинали дурачиться между собой, обсуждать какие-то свои очень важные для них дела, она просто уходила подальше в тень, отдавая инициативу своей alter ego, и оттуда, издалека, наблюдала за ними, будто ученый, изучающий поведение кроликов в естественных условиях.
Егор кивнул и добавил:
– And let's speak English.
– Ok, – согласилась Наташа. И дальнейший разговор продолжился на американском английском.
– Как твои дела? – уже серьезно спросил Егор. – Осваиваешься в новом качестве?
– Странно, но это оказалось проще, чем я себе представляла, – ответила Наташа. – Я думала, что мне придется бороться с личностью Маргарет, а получилось так, что хотя она, вроде бы и подозревает о моем существовании, но не воспринимает на уровне разума, предполагая это проблемами взросления. Но при этом делает то, что я хочу, будучи уверена, что это ее личное желание, хотя порой и находит эти желания странными. А я просто пользуюсь результатом. Правда, немного неудобно, меня все время мучает чувство вины, я ведь ломаю жизнь молодой девушки.
– А вот это ты зря, – Егор удобнее устроился на сиденье, – ничего ты ей не сломаешь. Наоборот, придашь смысл пустому существованию богатой девицы, занятой лишь воплощением собственных капризов. Что бы она ни делала в жизни, все будет делать посредственно. Без твоей помощи, конечно. Благодаря папаше, она будет сниматься в кино, но не станет известной актрисой – не хватает таланта. Она будет заниматься журналистикой, но и на этом поприще не добьется никаких успехов. Она станет певицей, но, в конце концов, даже "The Washington Post" признает, что, хотя она и привлекательно смотрится на сцене, но петь хорошо просто не в состоянии. Пока еще, к её несчастью, не придумали разевать рот под "фанеру", отвлекая внимание заведенной толпы полуголыми телесами да спецэффектами. Пока еще надо и правда иметь и слух и голос – по-настоящему.
Егор хохотнул:
– Эти слова Пола Хьюма, музыкального критика "The Washington Post", про то, что петь она не в состоянии, так возмутят президента Гарри Трумэна, что в тот же день он напишет критику: "Когда-нибудь я надеюсь встретиться с вами. Когда это произойдет, вам понадобится новый нос, много замороженного мяса для глаз, и, возможно, для чего-то пониже!". Его письмо было опубликовано "The Washington Post", став неприятным скандалом для администрации Трумэна. В двадцать первом веке он и за менее угрожающее высказывание в адрес прессы получил бы импичмент. А если бы журналист оказался женщиной или геем, то такое вообще восприняли бы как политическое самоубийство. Но пока времена были еще не те.
– Геем? – удивленно подняла брови Наташа.
– А! – махнул рукой Егор. – Не обращай внимания, лет через двадцать сначала здесь, а позже и во всем мире так будут педиков называть.
Подумав и ничего не поняв, Наташа все же решилась переспросить:
– Егор, а "педики" – это кто?
– Извини, все время забываю, что ты из СССР семидесятых. Это уже у нас в будущем так будут называть мужчин-гомосексуалистов.
Щеки Наташи порозовели, но для Маргарет это не оказалось чем-то необычным. Хотя и она тоже про "права геев" ничего еще не слышала. В самой "свободной" стране мира до 60-х годов двадцатого века не то что гомосексуалисты, но даже люди просто с другим цветом кожи, то есть – негры будут считаться людьми второго сорта. Мартину Лютеру Кингу было сейчас только 16 лет.
Соколов опять улыбнулся и продолжил:
– Да, еще Маргарет Трумэн станет писательницей. Опубликует биографию отца, биографию матери и несколько детективов, в основном под псевдонимом. Здесь я судить не берусь, не читал. Но, однако, бестселлерами эти книги не стали даже при всем том влиянии, которое она имела, благодаря отцу. И поэтому, уважаемая Наташа, не стоит так переживать, ты вовлекаешь ее в настоящее приключение, которого она так никогда бы и не испытала в своей жизни.
Они помолчали какое-то время. Егор наслаждался видами Вашингтона образца 1945-го года и поездкой в красивом автомобиле, а Наталья пыталась осмыслить только что услышанное. Но что-то мешало ей думать. Какая-то фраза Соколова, которую он произнес в начале разговора и которая напрочь вылетела из ее головы, казалась ей очень важной, но она никак не могла ее вспомнить. Наташа напрягла память, стала прокручивать события назад, как в киноленте, которую запустили в обратную сторону. Этому приему она научилась в Высшей школе КГБ, и он ей часто помогал в расследовании. Помог и в этот раз. Она, наконец, вспомнила самую первую фразу Соколова и тихонько спросила:
– Егор, скажи честно, что ты имел в виду, когда вначале сказал о том, что все можно исправить?
