— Я понимаю, — утверждал Евгений.
И честно старался войти в роль человека, имеющего свой собственный дом и свою собственную ванну. И честно представлял себя, растянувшегося в белоснежной новенькой пенной ванне, за собственной дверцей, куда никто не может стукнуть раздраженно и властно, требуя своего права на комфорт.
Евгений кивал головой, слушая Ольгу, и представляя, как счастлива будет она в этой пенной роскоши, и чувствовал себя виноватым;
что нет, конечно же нет, не сможет он ужиться с племенем архитектурных близнецов, похожих друг на друга, как расставленные на ребро костяшки домино.
Ольга приходила поплакать к матери Евгения. И мать Евгения утешала плачущую и все объясняющую и объясняющую Ольгу. И гладила Ольгу по светлым волосам и приговаривала ласково что-то обнадеживающее. Что Евгений, мол, «остепенится, перестанет бродяжничать, уймется…» — и стыдилась сама произносимого. И знала, что все это «не то», ложь, и слова эти все совсем чуждые и не подходящие к стихии каналов, совсем не из той, что ли, оперы, и что это как бы даже и предает Евгения и страсть его болеть за места сии и сторожить их как бы.
Пришел и тот день, когда набрел Евгений при обычной своей проверке отражений на давно и со страхом им ожидаемые, алые от битого кирпича, дымные от новорожденной пыли развалины неандертала. Вода канала покрылась пеплом взрыва, в страхе попрятались ближайшие отражения, Евгений стоял потрясенно, уставившись на рваные раны кирпичей. В ушах его звучали слова святого: «На тебя, Евгеньюшка, одна надежа. Выдюжишь — и ты, как я — святой…»
И храбро рванулся в бой Евгений, в бой за спасение флигеля.
Прежде всего Евгений рванулся в домоуправление. Находилось оно во дворе, в подвале, четыре ступеньки вниз под здание, затем следовало хорошо потянуть на себя рыжую облезлую дверь. Евгений справился с дверью, и еще с одной, после мрачного коридорчика, и вошел в освещаемую и днем и вечером, и в любое время года электичеством комнату с тремя столами, деревянным полом и большой и рыжей женщиной за центральным ее заваленным бумагами алтарем.
Точь-в-точь как входная дверь, — подумал о цвете ее Евгений, любивший отмечать сочетания красок в городском пейзаже.
— Я по очень важному делу, — сказал Евгений. — Я насчет спасения флигеля. Дело в том, что его нельзя сносить. Он принадлежит истории.
Женщина за столом посмотрела на Евгения очень понимающе и произнесла вполне для ее крупной фактуры и сильно прокуренного голоса мягко:
— А что вы все ко мне с вашими жалобами ходите? Не я решения эти выношу, не я. Что вы все в подвал ко мне повадились, жалобы ваши носить. Наверх идите. Наверх. Я тут при чем?
Евгений решил посоветоваться и спросил доверительно, купившись на мягкую интонацию:
— Как вы думаете? Если я подписи соберу, с протестом так сказать, с мнениями?
— Да какие подписи? — без всякого снисхождения уже завопило подвальное начальство. — Да какие подписи? Очнитесь. Ведь двадцать дней осталось до полного выселения флигеля. Никто и слушать не станет. У всех ордера. Все распределены уже. И матушке вашей ордер дали. В хорошую квартиру. В малонаселенную. В новых домах. Только что построили. Чего вы хотите? Что вам мало?
Евгений сказал:
— Матушка моя никуда не поедет. Она здесь всю жизнь прожила, она никуда не поедет.
— А не поедет, вывезем. У нас на то указ имеется. Вывезем на своем транспорте, и вам еще счет за то представим. Так что не затевайте, я вам говорю, не затевайте.
— Ну чем же флигель-то провинился? — пытался дозваться Евгений до запрятанной, как он полагал, потайной струнки скорби об утрате красоты сей, уюта, тишины и строгости, и гармонии линий. Ибо не годится, в самом деле, такому ответственному лицу, как управдому, человеческие слабости проявлять.
— Наверх! — рявкнула прокуренным голосом управдом, и выбросила руку вверх так, как будто посылала Евгения в атаку на небеса.
— Хорошо, — согласился Евгений, хотя плохо себе представлял, кто именно наверху занимается подрывным делом по уничтожению флигелей и танцующих в воде церквей, и к кому именно обратиться с вопросом.
Дома Евгений спросил у матери:
— Мама, а что если я объявлю голодовку? Некоторые так чего-то добиваются, когда протестуют.
— Ты здесь уже и не прописан, — напомнила ему мать. — Ты у жены живешь, в новой квартире. Если ты, сын мой, будешь голодать только оттого, что тебя посылают жить в отдельной квартире, тебя на полном основании посадят в психушку. Некоторые протестующие именно туда и попадают.
Против психушки Евгений не нашел в себе никаких отзвуков внутреннего несогласия. Однако нельзя же, в самом деле, собираться прежде времени куда тебя не приглашают.
— Что же, — сказал Евгений, — тогда надо написать эту бумажку в защиту флигеля и попробовать собрать у соседей подписи.
С этим призывом сохранить жизнь флигелю Евгений мучился весь длинный вечер, стараясь пронять сердца.
