Седовласая мать Евгения одела пенсне, чтобы прочитать последний чистовой вариант, аккуратно выведенный Евгением от руки. Прочитав же, согласилась, что с этим можно пойти постучаться к соседям.
— Это пронимает сердца, — подтвердила мать Евгения и действительно вынула платочек, чтобы достойно встретить показавшиеся слезы.
Подписи дались Евгению с большим трудом. Решительно подходя к двери соседней с ним квартиры, Евгений, нажав кнопку звонка, вдруг оробел, и важность миссии его вдруг показалась ему пустячным беспокойством людей, давно с отъездом и переселением своим примирившихся и, может, даже от этого переезда только выигравших. Многие ведь, прямо скажем, сумели добиться через это переселение отдельных квартир и никак не стали бы потакать Евгению в его затее, грозящей отобрать у них такое везение их и счастье.
Поэтому и случилось, что многие Евгению отказали; лишь совсем немногие, из тех, кто на переезде ничего не приобрел и кому терять было нечего, подписали; конечно же он не застал многих дома, и конечно же большинство пожало плечами, махнуло в безнадежности рукой и, осторожности ради и спокойствия душевного, не стало ни во что вмешиваться.
Однако, некий определенный список протестующих фамилий был у Евгения в руках!
Но кто же мог быть наверху самым главным, самым в ответе за варварство отнять у Евгения игрушечную балерину, отнять у матери Евгения, прекрасной как белоснежная свечка, ее уютный милый флигель с белыми кирпичиками под крышей и всем, что может сделать здание неповторимой индивидуальностью, неповторимой единоличностью, вовсе и во всем непохожей на соседа справа и соседа слева.
Не знал Евгений. Не знал, не знал, не знал…
И мучился своим незнанием и стыдом как бы даже за незнание это свое…
И тогда вновь явился во сне Евгению Петр и сказал ему неуверенно:
— А ты попробуй, Евгеньюшка, попробуй заведение сие, авось и получится… Послушают тебя люди сии там, однако ж говори за себя, за нас как бы, погромче, чтоб голос твой слышно было…
Евгений, проснувшись, записал наименование заведения, которое, по звуку, имело прямое отношение к архитектуре, с указанием на ГЛАВ, т. е. на самое главное отношение к архитектуре города и ее охране, заглянул в телефонные книги и позвонил по справочным и даже в транспортное бюро относительно того, как добраться в храм охраны красы мира сего, и, добравшись довольно просто и скоро, ибо храм охраны красоты города находился почти в центре его, вдруг так оробел, что по обыкновению своему пугаться швейцаров, бабуленек в церкви и вообще всех, кто мог потенциально погрозить клюкой, либо тростью, либо просто обругать не знамо за что, а из простого неуважения к его, Евгения, робости и негорделивой осанке, так оробел, что спросил старца-швейцара шепотом, показав свое творение с подписями соседей:
— К кому?
И получил кивок в ответ, направляющий его вверх по беломраморной центральной лестнице.
Когда Евгений медленно и отрешенно спускался обратно по этой лестнице вниз, он все еще держал в руке свой осмеянный список.
Возле всемогущего, в плане пропустить — не пропустить, обругать — не обругать, швейцара стояла урна, и Евгений медленно обронил туда смятую бумажку. Еще постоял над ней, плавно опустившейся на дно сей урны, как рыцарь над могилой ушедшего не-признанно и бессмысленно в сражении с зловредными и неуязвимыми духами друга.
Вот и все… — сказал себе Евгений. — Вот и все… Теперь уже конечно будут они матушку вывозить…
Швейцар наблюдал похороны списка Евгением с выражением близстоящей от него колонны, однако показал на дверь, в качестве напоминания о конце рабочего дня.
И Евгений вышел на воздух через указанное ему швейцаром пространство. На воздух каналов, где плавали в тумане и покачивались, едва уловимыми и едва ощутимыми миражами, скелеты отвергнутых новыми властителями вычурных, изощренно-изящных зданий.
Медленно побрел Евгений домой.
Как-то в осени шел Евгений, бездумно и бесцельно, привычно ориентируясь по отражениям, и увидел в узком протоке, укрытом осенним шествием листьев, пробирающееся через них по линии противоположного берега навстречу его собственному волнительно-знакомое отражение; и электрический голубой был здесь, и, из всех чистых белых, самый чистый до сверкания белый, — танцующие на воде цветовые змейки, единственная на все водное царство города уникальная змеистая троица.
Отражение тянулось с противоположного берега ему навстречу. Почти достигнув его собственного, вытянувшегося к середине протока, оно замерло, решая — разминуться, или… а что, собственно, «или»? Так постояли они в воде, две цветные тени человеческие, почти коснувшись друг друга, побалансировали, покачались, обнимаясь нерешительно, и двинулись каждый своей дорогой.
Так расстались Евгений и Ольга.
Возвращаясь домой, на подходе к флигелю, ощутил вдруг Евгений задрожавшими пальцами и губами, всем заполнившимся холодным страхом телом, визитера в своем доме, незваного и неизбежного, страшного и освободительного.
