Когда-то, проходя по каналам, очаровывался Евгений полукруглыми как долька апельсина окнами над арками старых фасадов. Казалось Евгению милым смотреть на мир сквозь стеклянную дольку, казалось ему милым впустить в комнату столько города, сколько разрешает щедрая, во всю стену дуга. И мечталось жить не тесным пространством комнаты, а — в этом, от полу, дуговом пространстве выхода тесных квадратных метров на вольницу каналов, во все более и более заполняемый прямоугольниками лик города.
Приглядываясь, однако, постепенно к этим окнам повнимательнее и побывав у кого-то из знакомых в качестве гостя в подобной комнате, понял Евгений, сколь неуютно житье с полукруглым пещерным выходом в мир.
Слишком великое сходство с пещерой лишало необычной формы жилище обаяния в сером рутинном существовании города, обаяния, коему поддавался ранее Евгений, наблюдая эти окна во времена своих путешествий по каналам.
Именно здесь поселился Евгений с Ольгой, под сводами неандертала, как обозначил он для себя свое новое жилище; и хоть вблизи пещерное житье не показалось Евгению лучшим из имеющихся в огромном каменном граде, но Евгений и Ольга были так заняты друг другом, что своды на них пока не давили.
Однако Евгений не мог совсем уж не замечать давление этих сводов, будучи здесь не в качестве романтически настроенного визитера, а в качестве обреченного жить под ними. И начал потихоньку Евгений ощущать себя под ними замурованным в гробницу.
Здесь, в Ольгиной комнате, пространство, выделенное на жизнь человеческому существу государством, было столь мизерно, было столь бесчеловечно мало и душно, и потолок так придавливал в нескольких сантиметрах от головы вниз, к земле, что уничтожал весь привычный полет фантазии Евгения, навязывая Евгению реальность в пыльных метрах, вместо полета в свежести пространства над блестящими глянцевыми каналами.
Евгений тянул Ольгу с собой в свои путешествия по затонувшим сокровищам Атлантиды, и это их совместное бродяжничество примиряло Евгения с неандерталом, коль скоро неандерталу этому выпала честь торчать вехой, флажком, башней маяка, крошечным пиком вулкана над водяными кругами погрузившегося в воды серого океана легендарного царства.
Но поползли слухи, вскоре после переезда Евгения к Ольге, что «шалаш» приговаривают к сносу, и с ними носилась Ольга как с флагами освобождения и надежды (на счастье просторное и светлое) где-то в дальних полях новостроек, в сереньких побратимах-зданиях, расставленных на ребро костяшками домино, то параллельно друг другу, а то перпендикулярно, а то опять параллельно.
Как выразил свои наблюдения за этими краями Евгений: «Там гудит ветер, и бьются люди за редкие автобусы, а более ничего не происходит».
Нет, Ольга была совсем не в восторге от своего семейного житья.
Ольге безнадежно-отчаянно мечталось пудрить нос в собственной светлой ванной вместо разделяемого ею с соседями темного и пыльного угла, отобранного у коридора высокой перегородкой и называемого с претензией — ванная комната.
На самом деле давно ходили эти слухи о снесении старого, переполненного расплодившимися семьями Ольгиного дома, с окнами все на тот же, полощущий свои отражения, Екатерининский канал. Об уничтожении битком набитого милого и крепенького старика во имя некоей новой индустриальной нужды, во что не посвящала Ольга Евгения ни до, ни после их счастливого сочетания браком, ибо случилось Ольге быть практичнее бродяги-Евгения. И мерещилось жизнелюбивой Ольге новое начало всего-всего, где-нибудь на тех самых, так не понравившихся Евгению окраинах бывших окраин, именуемых новостройками, где обитателей, уставших от толкотни во флигелях прекрасной старины, размещали в светленьких тонкостенных коробочках геометрических близнецов-жилищ, гнездящихся в ветренных полях различными комбинациями костяшек домино, глазеющих друг на друга этими костяшками.
Много лет тайно мечтала Ольга об этом чуде передвижения из опостылевшей ей тесноты красавца-старика, вибрирующего на отражении своем в волнистости канала.
Короче, мечтала Ольга о СВОЕЙ собственной квартире.
И казалось бы не было Евгению нужды приходить сюда подглядывать за памятником…
Однако что-то тянуло его магнитом проклятия, какое-то темное смутное знание, словно кто-то шепнул ему в плохом сне о городе фантомов: «Здесь бьется сердце города».
Мослатый и обрюзгший грузный царь на колхозном тяжеловозе-дромадере казался Евгению покорившим город металлическим деспотом, душой и отцом страшных фантомов — новых памятников новых правителей. Они поселились на городских пересечениях, пешие, воинственные, в распахнутых вызванным на себя ураганом пальто и шинелях, при вдохновенно вытянутых вперед кулаках — то ли вызов Прошлому, то ли угроза Будущему.
Приходил сюда Евгений потерзаться. Спросить ответа у собственного страха — в чем ужас роковой этого конного монстра?
