Прочитал застенографированные мной переживания дня и решил, что в конце-то концов я что-то творческое сделал. Помогает принцип: что пишу — то между мной и Богом. (То есть в ящик). Только так я могу раскрепоститься. Снять тормоза. Быть до отвратительности честным с собой и с Богом, без боязни быть распятым на кресте осуждения и критики.
Я обидчив и сверхчувствителен до прозрения. Таков мой приговор за грехи прошлых жизней.
У меня бывают большие перерывы, пробелы в сочинительстве. Это мое молчание — творческий эгоизм, поскольку я не пишу из страха, считая что не сбросил планку гениального при рывке вверх. И несказанное постепенно крутится в голове, затихая, поглощаемое как на берегу влажным песком забытья.
Нетерпение к жизни — вот что мучило меня всегда. Событийность ее была моим внутренним к ней требованием. Что-то должно было происходить постоянно. И даже не так. Я весь был ожиданием того «нечто», которое должно было случиться. Оно должно было меня вовлечь с потрохами.
Меня ничто не вовлекало. Мне было тоскливо и скучно. Я не желал принимать будни как длинные промежутки между событиями, заполненные рутинным трудом. Не было у меня терпения на этот рутинный труд. Я был мечтателем, скрежещущим зубами от скуки, и не выучился ничему. Я так навсегда и застыл в хроническом ожидании своего нечто, сделавшим из меня ничто.
Я использовал энергию жизни на мечтательство и ожидание вместо обычного муравьиного труда образования и выживания, хотя и прочитал бумажную массу книг как пищу во спасение от умственного голода.
Кто-то заявил мне однажды: «Ты всего лишь хорошо завуалированный лентяй».
Я рассорился с возлюбленной.
Я поглощен ею, мыслями о ней. Они бродят по кругу в моей голове. Память о разрыве. Слово за слово. Что я сказал — что она ответила. И наоборот. И грохот брошенной телефонной трубки в финале. А потом сначала. Я сказал — она сказала. Так день и ночь. Обсессия. Сегодня, любимая, ты — ее предмет.
Я превращаюсь в маньяка. Сегодня я зациклился на тебе. Но не будь это ты — было бы что-нибудь другое. Обсессии нужен предмет. Иначе разум вращается вхолостую. Пустая зацикленность. В ней свое мучение.
Я родился, чтобы воспеть себя. Каждое мое состояние было предметом для прозы, а мир — сцена. Единственный выход из состояния — писать и писать. Направить энергию обсессии на создание этой прозы.
Но я все реже и реже пишу. Я успокоился и иссяк. И интервалы между потрясениями, дающими мне толчок хвататься за авторучку, все удлиняются. За покой приходится платить (бесплодием).
Но сегодня я отдаю. Я отдаю с бешеной силой. Кровь шумит в голове от ненависти. Она кружит в моем мозгу адским потоком эмоционального яда и бессонной ночи моих страданий.
Так случилось, что мне не подфартили. Меня обидели.
Дело в том, что у меня есть сын. Нью-йоркское дитя. Весь в татуировках. Патлатая жертва хард-рока, подаренная мне Богом за ни за что. Впрочем, цена этого обладания — упрямая ненависть этого патлатого чуда ко мне и мои тайные слезы.
В сущности это мой единственный родственник по крови. Так получилось. На всей Земле он — единственный для меня объект слепой биологической тяги и преданности. Учитывая мою абсолютную холодность и отстраненность от людей, привязанность эта стала страстью, магнитным притяжением, вечным страданием от неразделенности своих чувств под грохот сатанинской музыки, которой он безжалостно наполнял всю квартиру. Соседи жаловались, да мне и самому спрятаться было негде. Я уходил в сабвей. И там читал книжку на маршруте от одной конечной станции до другой.
Я весь на эмоциях. Весь в обсессиях, весь в депрессиях. Вверх, вниз, качает. Каждый раз как в первый. Сколько ни говори себе — пора прмириться, натура такая, — не помогает. Жизнь как самосжигание. Как птица Феникс, и в один прекрасный день я не воскресну.
Идеями живу. Сегодня с утра проснулся вроде с чистой головой. Выпил чашку кефира. И вдруг поползло. Вчера решил бросить курить. В который раз. А с утра пораньше пришла идея — покурить, и ведь такая упорная. Все сильнее и сильнее одолевает. Подчиняет себе. Захватывает меня всего. Пойти вниз здания, на крыльцо, и прикурить у Димитриуса сигаретку, заплатив семьдесят пять центов. Он всегда выходит на крыльцо ровно в десять, покурить.
Двадцать минут я нервно ходил по комнате, поглощенный своей идеей. Она меня заполонила и пожирает. Спаси, Господи.
Бог послал мне контр-идею, написать об этой моей больной идее. Выложить ее на бумагу, отстраниться. Ослабить ее смертельную хватку. И не курить. Не курить сегодня. А завтра будет завтра.
Я воспринимаю жизнь как стресс. Как ужасную камнедробильную машину. Я полон страхов перед ней. Что еще может случиться при моем следующем шаге? А вдруг опять боль? Боль душевная, боль физическая. Больше всего я боюсь физической боли. Я много болел. Так получилось. Я проклинал все и всех. Я был бесконтролен. Теперь во мне развился страх умереть в бесконтрольном состоянии, проклиная Бога.
