Я умру в одиночку. Таковы мои опасения и почти уверенность. Меня это пугает. Вроде ведь уже все равно будет. А вот не хочется провонять в запертой квартире трупом, и быть открытым только когда соседи учуют запах тления на лестничной площадке, да собачонки ихние завоют.
Как-то вечером я спросил себя: за счет чьей энергии я выжил сегодня? Кто меня питал?
Напряг память.
С утра мы стояли с Игорем на крылечке клиники и болтали. Сигаретку он мне опять не дал. Предполагается, что я бросил курить. Была солнечная осень. Золотое бордо. Мы жмурились на солнышко как довольные жизнью коты и подолгу молчали. Мне сообщалось спокойствие парка и спокойствие Игоря.
Тут меня вызвали на интервью с Джанин, моим шринком.
Ни на что болезненное ей расколоть меня не удалось на этот раз, и мы занялись английской корректурой моих рассказов. Джанин делает это для меня, я полагаю, чтобы вытащить меня из безысходности. Я написал новый синопсис и собираюсь снова послать его в одно из издательств Нью-Йорка. Я их разыскиваю по Желтым Страницам.
Каждый проверенный Джанин лист моих рукописей возрождает во мне волю к жизни.
Выйдя снова на крыльцо, я почувствовал себя, как подброшенный вверх резиновый мячик, и улыбнулся парку. Игорь уже ушел и я отправился домой через настоящий Ренессанс садово-паркового хозяйства, очнувшегося в дебрях осени под лучами похожего на спелую дыню теплого солнца.
Так время и я перевалили через утро. Дома я поел, почитал Серебряный век, нашел удачную метафору, возрадовался от удовольствия и уснул.
Я проснулся с чувством энергетического голода. Я резко пошел вниз. Я падаю в депрессию.
Но тут позвонила по телефону Аннет, моя хорошая знакомая, и я ухватился за соломинку. Ее бархатный голос вливал в меня энергию, вытаскивал меня со дна воронки, куда я ухнул с головой.
Мы проболтали час, пока я не почувствовал перенасыщение. Энергия Аннет в больших количествах становилась для меня опасной. Мне захотелось на свою несчастную печальную одинокую свободу, и я свернул разговор.
Пробил час телевизионных сериалов, и я погрузился в кресло у телеэкрана и позволил им себя развлекать (телекомпаниям).
Я радовался, что большая часть дня прошла. Во мне теплилась надежда дотянуть день до конца на оптимистической ноте. Я старался как мог сосредоточиться на происходящем по телевизору. В этих своих стараниях я провел пять часов, просмотрев четыре сериала и последние известия.
Оставалось два часа до сна, и я сел за компьютер. Надо было добить день. После чего можно нырнуть в забытье сна.
На сегодня я справился.
Аннет — просто моя знакомая. С ней хорошо пьется. И моя потребность в убиении времени с ней удовлетворяется без чувства вины. Аннет — гурман в жизни. Она уважает каждое мгновение и тихо улыбается новому часу. Ей не бывает скучно.
Сегодня я — рыба, выброшенная на песок взморья. Я задыхаюсь. Пришел момент. Я без энергии. Мой вооброжаемый энергетический показатель близок к нулю. Я еще двигаюсь по квартире в растерянности, но я — живой труп.
Медленно выползаю в осенний парк, на солнышко. Свежий воздух не помешает. И тут вспоминаю про йоговскую дыхалку, которая когда-то спасла мне жизнь. Однажды я в таком состоянии резанул себе по венам. Тогда еще я жил в коммуналке. Соседка сунула нос в ванную комнату, обнаружила кровь и позвонила в милицию. Я задыхался, и санитар сказал: «Ты можешь дышать на желудок?» Это меня спасло. Ко мне медленно вернулось сознание и желание жить.
Ну что же, будем дышать на желудок.
Парк красив поднебесной красотой. Вообще-то к моему плохому настрою еще и синдром уик-энда примешался. Не с кем пообщаться, не от кого зарядиться.
Я упрямо дышу желудком. Заодно затягиваю в себя красоту парковских роз в розарии. Мне не хватает сына. Вот кто мог бы сейчас вернуть меня к жизни. Одним своим присутствием. Вот чья энергия дарит мне вторую жизнь. Но я не могу никак до него дозвониться. Он знает, что я звоню, и не отвечает обратным звонком. Доводит меня до накала и энергетического голодания. Но сегодня воскресенье — день, когда я точно знаю, что он на работе.
Послонявшись по квартире до полного изнеможения, я схватил телефон и дрожащими пальцами (волнуюсь как мальчишка) начал набирать его рабочий номер. Ответил управляющий. Затем подошло мое возлюбленное чадо, чтобы сказать: «Я занят. Говори что тебе надо». И я сказал правду: «Я просто хочу знать, когда ты придешь». Ответ был: «Наверно, сегодня».
Это словцо «наверно» действует на меня убийственно. Это значит, что я могу прождать весь день, дойдя к вечеру до изнеможения, и, в конце концов, пасть, усталый, на диван и отключиться, не дождавшись, в ночь.
Я прошу, терпеливо до робости: «Все-таки позвони, если ты не сможешь прийти». Ответ: «Постараюсь».
«Хорошо», говорю, «I love you». Ответ: «I love you. Пока».
Я прыгнул из огня в полымя. Теперь на мне новая пытка — пытка ожиданием. И, вполне мозможно, бесплодным.
Я иду в магазин. Покупаю его любимую рыбу, помидоры царской величины и легкое вино «Сангрия». Ибо без «Сангрии» мне не выдержать этой пытки ожиданием.
