Затем Марья Павловна отправлялась на пляж с Катюшей, где отбывала при Катюше, как часовой, каждый день по три часа, в любую погоду, считая, что это лучшее лечение для катюшиных легких. И Катюша не болела.
Марья Павловна не могла купить вина в возмещение убытков в баре, это было слишком дорого.
С пляжа Марья Павловна и Катюша неминуемо приносили песок, сколько ни старались отряхивать ноги у входа. Хруст песка на сияющем каменном полу, под паркет, раздражал аккуратиста немца Ганса.
Марья Павловна принимала душ после пляжа, для этого включая бойлер. Электричество в Италии стоило дорого. Марья Павловна считала Ганса и Лилиану богатыми людьми и наивно полагала, что коли ее приютили, значит не в тягость. Но Ганс был очень бережлив и считал каждую копейку.
Катюша резала бумажки на ковре в их с Марье Павловной комнате и не убирала по малолетству. Уборщица жаловалась Лилиане. За четыре месяца создалось напряжение, и Ганс взорвался.
Марья Павловна, всегда принимавшая решения в пользу вечности, после этого горячего разговора с Гансом, где Марья Павловна в каждом слове была права и обижена, права, потому что на все у Марьи Павловны были свои потаенные причины, о которых Марья Павловна никогда рта не открывала, обижена, потому что хоть и не разговаривала о причинах, считала само собой разумеющимся, что все это потаенное умным, избранным ею людям, понятно, а если непонятно, то она, Марья Павловна, сделала ошибку, избрав их, и теперь эта ошибка подлежит немедленному исправлению в виде разрыва раз и навсегда.
Как много раз в своей жизни Марья Павловна решала с
Но что же делать? Как покинуть Ганса и Лилиану, которым она, Марья Павловна, и это было для нее, Марьи Павловны, очевидно, стала в тягость.
Марья Павловна жила в городке у моря уже около шести месяцев и все еще никого почти не знала, ни с кем, кроме Ганса и Лилианы, не общалась. И это было вполне в характере Марьи Павловны. Во-первых, от застенчивости, во-вторых, потому что Марья Павловна мало кого вокруг себя замечала. В-третьих, всегда вопрос: а как подойти, а в какой форме спросить, а вдруг пошлют подальше. Вот это «пошлют подальше» еще больше пугало и к тому же уязвляло гордость Марьи Павловны. И Марья Павловна ни к кому у фонтана — всегдашнем месте сборища эмигрантов — не подходила. И вообще старалась туда не ходить, ибо всегда питала скуку к на нее не похожим и робость и панику перед на нее не похожими.
При такой жизни в изоляции в кругу народа найти квартиру казалось Марье Павловне немыслимым.
Ганс и Лилиана, однако, все чаще задавали этот вопрос Марье Павловне, и Марья Павловна чувствовала как подступает к горлу обычный страх и ненависть.
Пастор сказал:
— Тебе надо молиться и медитировать.
Марья Павловна сказала:
— Я не умею медитировать.
Пастор сказал:
— Мы всю жизнь молимся и всю жизнь медитируем, Марья. Твоя голова без конца работает с мыслью — Как? Что? Почему? — и это медитация. И человек как ты, Марья, занят этой работой с детства. И это — путь к Богу, Марья. Долгий, как жизнь. Беспроигрышный, как жизнь, если ты — на пути к Богу.
Марья Павловна сказала:
— Я не медитирую. Я без конца ссорюсь с Богом, и он задолжал мне парочку ответов. А жизнь — это только путь к смерти.
Пастор сказал:
— Физической. Что касается ответов — ты их не слушаешь. Ты швыряешь вопросами, чтобы судить, а не для того, чтобы ждать и слушать.
Марья Павловна упрямилась:
— Я швыряюсь вопросами, чтобы расти, пастор, — объявила она. — Моя оппозиция — мой рост. Я хочу выйти из страдания, пастор Мэт.
— Марья, мы все в школе, — сказал пастор. — Мы все растем через боль. В этой школе нет дипломов.
Обычно, если все было благополучно, эмигранты не задерживались в городке больше трех месяцев, после чего получали визы и уезжали в Штаты.
Марья Павловна сказала, считая себя в полном отчаяньи:
— Я схожу с ума, Мэт. Я вся — страх. Каждая клеточка меня — это страх. Я вся из страха. Я всегда боялась. Это понятие «завтра» нагоняло на меня тоску и желание плакать. Но я ждала этого завтра, потому что другой, следующий день — это перемена, а перемена несет надежду. Какую? На что? Я этого никогда не знала. Я хотела завтра и боялась его. Я ненавидела и спроваживала поскорей сегодня, как врага, как что-то недоброе и надоевшее, что, по очевидному для меня закону времени, должно исчезнуть и не вернуться. Мэт, что такое реальность?
Мэт сказал:
— Реальность — это вера.
Марья Павловна ответила:
— Реальность — это монстр. Не могу я подарить монстру святой веры, которую ты от меня требуешь. Я верю в надежду. Надежда всегда завтра.
Мэт сказал:
— Единственная надежда, которую я знаю, это Бог. Бог сегодня, Марья. Бог каждую минуту. Завтра принадлежит ему. Оставь ему то, что ему принадлежит. Живи сегодня с Богом и молитвой о знании его для тебя воли.
Марья Павловна пожала плечами.
