Деревни, близкие к храму все еще были убраны праздничными гирляндами роз. Чем ниже мы спускались, тем беднее и грубее становилось убранство деревень. И наконец у самого подножия гор нас встретили лишь каменные алтари поклонников Ваала.
Порфирион вышел к воротам виллы принять хозяина. Вернулась прекрасная Галатея, худая и потрясенная, дрожащая и рыдающая в своих комнатах. Ненавидящая меня и создание мое. Плоть от плоти рук моих. Мой идеал. Вернулась любовь моя, оскорбленная пиратом и бриллиантщиком, черным скульптором Фаркасом, бежавшая от него навсегда. Подавленная искательница блеска и радости, ненаглядная предательница придумавшего ее Пигмалиона. Исхлестанная бедой, обворовавшая бриллиантщика, чтобы вернуться в ненавистный дом к несчастному скульптору.
Беззащитный от любви своей и обожания Пигмалион, я так обрадовался, что бросился целовать ее израненные в странствии ноги. И она оттолкнула меня в страхе перед новой бедой. Дом ее теперь казался для нее лишь ловушкой обреченного на заключение. Обжегшаяся на страсти Галатея, ненавидела меня как виновника ее сотворения, создавшего ее, не спрашивая на то разрешения, и отдавшего ее красоту на расправу унижению.
Ах, волшебник, как ты попался в капкан собственной магии. Кого сотворил ты себе на горе. Своего убийцу с внешностью ангела. Любовь, породившая ненависть. Совершенство, обернувшееся несчастьем. Где мера твоя, безумие? Где источники твои, неудача? Где радость моя, жизнь?
Ремесло мое и вдохновение стало моим проклятием. Оно повергло меня в одиночество и изолированность. Оно отдалило меня от мира и от моей любви. Оно привело меня к отверженности и ненависти. Оно звучит в унисон со мной, неудачником, который хотел лишь выразить красоту и гармонию в белом мраморе и слоновой кости. Теперь я — неудачливый создатель несовершенной красоты.
Ты сидишь в своих комнатах одна, перебирая струны арфы. Ты отсутствующе смотришь на море, худенькая девочка, иссохшая от боли. Боль высосала из тебя жизнь. Чем могу я помочь тебе? Ты ко мне холоднее камня. Острее чем резец ранит меня холод твой. Тверже мрамора сердце твое для Пигмалиона. Недоступнее самой жесткой породы. Ужасна казнь, которую ты для меня создала. Казнь твоей нелюбовью.
Бездумно фиксируешь ты свой взгляд на море, на бриллиантовые гребешки волн за колоннадой виллы. Арфа повисла в упавшей руке. Тоска мучает моего ребенка. Море вызывает у нее страх и память о преследовании. Я спросил робко: «О чем ты?»
Она сказала тихо:
— Он сыпал рубины мне на грудь и они бледнели перед его пурпурными засосами. Его жемчуг серел поутру на моей бескровной коже. Алмазы его не сверкали таким отчаянным блеском как в глазах моих слезы, и синяки мои соревновались в лиловости с его сапфиром. Кристаллы своих зубов он вонзал в мое тело в ярости страстей. Хрустальные потоки моих рыданий давали ему вдохновение.
Я разбил арфу об пол и вышел.
Я ворвался в холодную мастерскую и пал на колени перед статуей моей богини Венеры.
— Прости, прости меня, великолепная краса мира сего. Освободи от казни. Прости несчастного Пигмалиона. У ног твоих клянусь я благодатью красоты твоей, что никогда не посягну причинить боль жизни, которую вдохнула ты в мрамор и слоновую кость моего творения.
Я оступился, пытаясь отвернуться и не расплакаться. И хрустнул под ногами кусок камня. Я взял его в руки, наклонившись к ледяному полу и обмер. Улыбающиеся насмешливо губы разбитой Галатеи — первой статуи моей любви, жены, ребенка, держал я в ладонях и взирал на них. Их торжествующую улыбку в ответ на мое раскаяние.
Слова ее, которые она сказала в момент своей смерти, снова звучали мне в уши: «Ты слепишь другую, мастер, но никогда в жизни ты не будешь счастлив, гений».
Эти слова отдались эхом от стен и ударили меня обратной волной. И повалили меня, полуобморочного, на пол в поту и ознобе. И снова отдались эхом насмешливого голоса и снова ударили в меня. И размножилось эхо, и все статуи каменной мастерской завопили разом приговор безумцу: «Никогда-никогда-никогда не будешь ты счастлив, о Пигмалион».
Я погрузился в небытие и очнулся, когда Порфирион, прибежавший на крик моего ужаса, вылил амфору воды на мой воспаленный мозг.
Больше я не входил в мастерскую. Я избегал этого страшного для меня места. Я не работал больше над статуями. Я переместился в маленький дворик позади виллы и создавал там мраморных дельфинов.
По утрам я выходил в море на лодке лохматого рыбака, пропившегося моряка Митрофия. Эти изящные пластичные создания играли вокруг нашей лодки, гонялись парами, танцевали в воде свой дельфиний танец радости, замысловато выкручиваясь, проскальзывая под брюхом и над спинами друг друга плавными дугами, адресуя нам звуки бодрости и веселья морского, утонченной беззаботности и обожания солнца и утра.
Мои мраморные дельфины раскупались быстро. Владельцы фонтанов в парках вилл приходили ко мне на задний дворик каждый день, цокая в одобрении языками. Я богател.
Они переговаривались в моем присутствии как будто меня вовсе даже и не было рядом:
