— Создатель говорящих статуй теперь творит живых дельфинов. Хей, Пигмалион, так они убегут из наших садов обратно в море, как убежала Галатея.
Им было весело, остроумцам.
Уходя, они пихали в бок хмурого Порфириона:
— Хозяин рехнулся. Собственная статуя свела его с ума. Он боится тайн слоновой кости и предпочитает создавать безобидных мраморных дельфинов. Кудесник превратился в мраморщика.
— Эй, Пигмалион! Когда начнешь ты создавать надгробные плиты? Нам нужен хороший каменщик.
Так смеялись они надо мной. И Порфирион кусал в ярости бороду.
Вернулся в наш город пират Фаркас. Зубы его сверкали, как его брильянты, когда он в ярости ворвался ко мне в дом со своей бандой.
— Ты, создатель игрушечных рыб, — завопил Фаркас с порога моей виллы. — Верни мне Галатею, укравшую у меня мои драгоценности, или верни мне их стоимость, если ты, бедняк Пигмалион, заработал столько на своих дохлых дельфинах.
Он выкрикнул сумму, которая ошеломила меня. Нет, мои дельфины и близко не заработали для меня столько. Тяжел был путь домой для Галатеи, если ей пришлось раздать столь драгоценные камни. Или нагло врал Фаркас, навязывая мне непосильный долг.
Голос Галатеи прозвучал за моей спиной:
— Ты смеешься и издеваешься над нами, Фаркас, как ты смеялся и издевался надо мной на своем корабле. Ты вонзал свои зубы в мое тело, заставляя меня кричать от боли и утверждая для слышавших, что это — крики страсти. Ты гнал меня, обнаженную, на палубу, изображать из себя статую для носа корабля. Ты осквернял создание Пигмалиона и дочь Венеры. Ты демонстрировал пьяным матросам каждую линию моего тела, преподавая восторженным пиратам урок анатомии скульптуры. Ты учил своих убийц осквернению прекрасного.
Ты лгал мне о любви и страсти, добиваясь от меня новых радостей для своей похоти, и разглагольствовал на пьяных пирах о ненасытности пигмалионова творения.
На крохотном необитаемом острове ты сделал из черной окаменелой лавы свою анти-Галатею, и утверждал что это — я.
Ты устроил ряженое шествие вокруг своего похотливого чудовища. Ты потребовал от каждого из команды принесения даров к пьедесталу безобразия.
Великие боги, неистощима фантазия зла. Какой только мерзостью не украсили они твой шедевр уродства.
Ты задумал продать меня в рабство и навсегда похоронить в унижении светоносное чудо волшебника Пигмалиона.
Но богиня Венера явилась ко мне и научила как украсть у тебя драгоценности и бежать с корабля.
Создавай свои ядовитые статуи, Фаркас, черный скульптор, искатель прекрасного в безобразии, осквернитель священной гармонии.
Уходи из этого дома, приюта любимцев Венеры. Не здесь тебе место. В диких углах безлюдных островов воздвиг ты алтари безумия. Яд твоих творений разлагается в пустыне непризнания. Ветры разносят миазмы и топят их в пене гневных волн.
Покинь дом сей, незваный человек. Не место тебе в храме прекрасного, сколь ни ломись ты злобно через порог.
Меня трясло. Видение появилось в сознании. Я оказался в мастерской и двигался по ней с протянутыми руками к статуе Венеры. И вдруг хрустнул и распался под сандалией кусок мрамора. Я поднял его двумя руками и сложил два куска вместе. Прекрасный лоб Галатеи с зияющей поперек рваной раной-трещиной лежал у меня на ладонях.
Видение исчезло. Пришла ярость. Мой разум раскололся пополам и я прекратил существовать, превратившись в безумца. Мой гнев и ненависть иступленно терзали рычащего басом Фаркаса.
Я бросился на него. Я царапал его зубы через искривленный рот. Я выдавливал ему глаза, чтоб никогда больше не смел он бросить оскверняющего взгляда на мой идеал, созданное мною наконец совершенство.
И рабы мои дрались, завывая, с телохранителями черного скульптора, с прорвавшейся злобой охранников дома.
Я упал на спину, отброшенный кулаком озверевшего пирата, покрывая кровью мозаику выходящей из моря Венеры. Уходя в смерть, услышал я голос Галатеи как из другого мира:
— Ты убил его!
И больше я там не существовал.
Мягкая блаженная музыка заполнила мое бестелесное существование. Я был принят небесами. И появилась она — моя богиня в сиянии своего изумрудного излучения.
— Приветствую тебя, творец и гений, — насладительная мелодия ее слов достигла меня эхом миражных скал. Жизнь твоя не принадлежит тебе более.
В нежнейших цветах павлиньих перьев астральной яркости явилась она мне, и я сказал:
— Я твой, богиня моя, прими душу исстрадавшегося скульптора Пигмалиона. Немало сотворил я прекрасного во имя твое и немало сотворили зла слабость и гнев мой. Реши судьбу творца, слуги твоего. Велико блаженство исходящих от тебя излучений. Душа моя тает, паря в твоих красках. Земле незнакомо наслаждение парения в небесах. Непостижима краса твоя, ослепительно твое сияние. Одного хочу, об одном молю — навек остаться при тебе, вечно витать в твоей палитре и быть частью ее. Жить в вечном наслаждении твоего присутствия. Возьми меня, богиня как раба твоего, Пигмалиона.
Музыка ее окружения сообщала мне еще большее блаженство.
Она сказала:
