Любил бродить Евгений по темной аллее колонн, меж рядов застекленных икон на каменных стенах и рядов золотых свечей вдоль темных икон, плавящихся в многоярусных подсвечниках на высоких золотых треногах, солнцем утопая в иконных стеклах.
Бродя от иконы к иконе, Евгений вглядывался в лик себя в мерцающем стекле и жаркое солнце свечей в нем, и только с трудом, за собою, прочитывал он лик святого, в плохо различимой его потемнелости от времени. Евгений даже ладошки складывал молебно, бродя от стекла к стеклу, как бабуленьки в черных платках, чтоб не походить на чужестранца, туриста там какого, а еще потому, что бабуленек Евгений боялся. Одна бабуленька, выйдя из церкви, вдруг осатанела и пригрозила Евгению клюкой. За что — Евгений совершенно не понял. Но с тех пор опасался, а вдруг да его из церкви, толком перекреститься не умеющего, выставят, и бабуленек боялся исключительно.
Евгений брел до конца колоннады к стене, в которую она упиралась, и здесь любил постоять у венчающей галлерею, в оправе из золотых завитков, иконы. Было в ней что-то, притягивающее Евгения с первого шага в собор, магнетизм, влекущий Евгения сначала к собору, а потом туда, к стене в конце галереи темных застекленностей.
Евгений не мог понять причин этой влекущей силы. Он вглядывался в тающий, расплывающийся в блеске стекла темный лик святого, чьим именем был назван город при рождении, но разбирал лишь себя и аллею свечей меж колонн за своей спиной, золотым треугольником уходящую в глубь иконы, и рыжий жар свечей освещал темное лицо Евгения в стекле и ладошки под собственным ликом.
Бочком выбирался Евгений из собора, стесняясь перекреститься, сторонясь величественных монахов, в черных рясах и длинных цилиндрических шапках проплывающих мимо.
Так выбирался он в углем нарисованный, вмерзший в лед графический сад, залитый поверх льда талой водой, и, опасаясь бабуленек, шел, опустив голову, по главной аллее к выходу, разбрызгивая воду, играя с золотом барокко в раскачивающемся под ним соборе.
Они плыли на лодке по усыпанной веснушками листьев после недавней летней грозы с ураганным ветром Мойке. Гроза чисто вымыла здания и увеличила яркость мягких красок окрестной старины, окрестных старожилок-лип и оживленных после душа дворцов.
Евгений вгрызался веслами в голубое, излучающее радость очищения дождем небо, метал брызгами в облака, выуживал на весла встречные листья и, что было для него не характерно, даже не замечал послегрозового обновленного городского интерьера, ибо решался для них с Ольгой важный вопрос, порожденный в электрическом воздухе почти решительным голосом Евгения: «А не пожениться ли нам в самом деле?»
На что Ольга, встретив в воде открытой ладонью резной зеленый лист, сказала очень нехитрое, давно для себя на этот случай решенное и потому, что ж его толку скрывать, — ДА. И прибавила, поскольку случилось ей быть практичнее Евгения, сакраментальное в городе двух измерений речение — крик души: «А есть ли нам где жить?»
Воистину она была права. Жить им было негде. Евгений существовал в старинном добротном флигеле на Екатерининском канале, где занимал в бывшей отцовской квартире дальнюю, затерянную в глубине коридоров пятиугольную комнату и делил ее вдвоем с матерью.
Был флигель тот стар, прелестен и, как сказано, добротен. Был он привычной городской классикой. Были в нем белые выступы кирпичиками под крышей, были белые каменные колонки по бокам окон, было все, что делает дом единоличностью, отличающейся навсегда и неповторимо от соседа справа и соседа слева.
Евгений любил свою пятиугольную комнату, застывший глянец канала под окном, любил пунктир решеток, что пробегал под окнами, нанизывая на себя кольца деревянных мостиков, и верных стражей детства своего и всей его, Евгения, жизни — крылатых грифов, что уставились друг в друга, не поделив соединительные тросы, на коих держался славный скрипучий мостик — любимец Евгения, и так застыли, подавившись каждый своим концом стального каната, и друг на друга навек оскалившись.
Мать Евгения, прямая как свечка, с седыми как гребень волны волосами, сказала ласково и грустно:
— Ты хочешь жениться, мой дорогой сын. Известно ли тебе, что не жених тот, кто не может привести невесту в собственный дом? Где твой дом, Евгений? Или ты хочешь выгнать старуху на улицу?
Евгений поцеловал руку великолепной как свечка женщины и не нашел ответа.
Евгений поступил так, как поступали многие неимущие мужчины его времени. Евгений поселился в крохотной Ольгиной комнатушке, положившись на оптимистическую народную мудрость, утверждавшую, что можно найти рай в шалаше с любимой.
