«Пучина мракобесия» – хорошо завернул Наливайко. Я вдруг подумал: а могут ли ужиться вместе две религии, христианская и коммунистическая? Одна старая, другая молодая и утопическая; вторая, вытекающая из первой, обросшая человеконенавистническими лозунгами, перемоловшая миллионы людей в пыль, поставившая идею выше человека, воинствующая секта безбожников, прикрывающаяся идеями гуманизма и дружбы народов. Но и во имя Христа за две тысячи лет пролито море крови, христианство распалось на множество конфессий и сект. Просто и тихо верить, видимо, никак нельзя – обязательно нужно самому испачкаться в крови и других испачкать. Чёрным по белому же в заповедях написано «не убий!», а на деле: чуть что – сразу на вилы. Кто не с нами, тот против нас. А можно ли быть членом партии и верить в Бога? Наверное, да. Правда, это очень смахивает на двоежёнство, причём живут эти жёны с тобой в одной квартире, каждый день толкаются на кухне, подпиливают по чуть-чуть, порою поедом выедают мозг и не подозревают о существовании друг друга. Каждая считает себя единственной и неповторимой, и от каждой есть дети, плоды беззаветной веры и беспримерной любви, и ты разрываешься между ними и застываешь в прыжке над «пучиной мракобесия».
Наливайко вынес безапелляционный вердикт: исключить из членов партии и приступить к прениям. В ленинской комнате установилась гробовая тишина, никто не хотел выступать, голгофа явно светила только одному Филиппову. Вошедший в раж, парторг забыл дать ему слово, о чём вдруг к месту напомнил замполит нашего дивизиона капитан Соловьёв. Игорь Акимович встал, зачем-то прокашлялся и начал говорить:
– Товарищи! Искренно приношу извинения, если я в чём подвёл наш дружный коллектив. Я не мастер красивых слов, но мой поступок глубоко личный и касается только меня.
– Партию всё касается, – огрызнулся Наливайко. – От неё не должно быть секретов.
– Политику КПСС поддерживаю и одобряю, – продолжал Филиппов. – Готов понести любое наказание, но от своих личных убеждений не откажусь.
Игорь Акимович обвёл всех присутствующих твёрдым и ясным взглядом и сел. Было видно, что он не корчится от переживаний и готов встретить самое тяжёлое и несправедливое решение с прямой спиной и открытым забралом, как и подобает настоящему русскому офицеру. Только покусывание кончика уса выдавало, что внутри него бушует настоящая буря и идёт священная война земли и неба. Этот его жест знали партнёры по преферансу: майор Перчик, замполит Соловьёв и я, лейтенант Ломакин, непонятно как затесавшийся в эту компанию. Преферанс, хоть игра и офицерская, но во всём дивизионе пулю могли расписать только четверо, в том числе и я. Капитан Филиппов всегда кусал ус, когда на руках у него была плохая карта.
Наливайко предложил перейти к прениям, но выступающих опять не нашлось. Когда перешли к голосованию, то за исключение капитана Филиппова из рядов КПСС не проголосовал никто: половина собравшихся воздержалась – вторая половина была категорически против.
– Это что? Заговор? Сборище оппортунистов и троцкистов? Руководителей решили в идиотов превратить? Опутали дивизион круговой порукой и думаете, всё сойдёт с рук? – теперь уже орал Квазимодо. Увидев меня, Дубинин побагровел и завёлся пуще прежнего. – Аа, Ломакин! И ты здесь, писака хренов. Полк позоришь. Ты у меня за статейку ещё ответишь. Нет бы, о хорошем написать!
– Это к делу не относится. Мы сегодня не Ломакина обсуждаем, – наконец подал голос наш замполит Соловьёв. – Он ведь в сегодняшнюю эпоху гласности может и о зажиме конструктивной критики статью приготовить.
– Может, чёрт бы его побрал. В полку без году неделя и уже критикует. – Квазимодо начал успокаиваться, а я, перехватив его гневный взгляд, в очередной раз проклинал сегодняшнее партсобрание и думал, как хорошо Пашке в карауле.
