Операция, которую намеревались сейчас провести смершевцы, была направлена на то, чтобы проверить, не остался ли на поле боя кто-нибудь в живых. Имелись в виду живые враги. Ну и, конечно, не оставили ли враги на поле боя какой-нибудь трофей. В случае со смершевцами — какой-нибудь документ или другое важное доказательство.
— Пошли, — сказал Васильев своей немногочисленной команде.
Разумеется, смершевцы доподлинно не знали, что творится в доме и во дворе. Остался ли кто-нибудь жив, не натыкано ли где-нибудь мин — да мало ли какие сюрпризы могли быть в таком-то месте? Поэтому приходилось быть осторожными и осмотрительными настолько, насколько это вообще человеку возможно.
Держа пальцы одной руки на спусковом крючке, а пальцами другой руки на короткий миг включая фонари, четверо смершевцев короткими перебежками преодолели двор. В любую секунду они ожидали выстрелов и готовы были уклониться от пуль, упасть на землю, укрыться за углом дома — но выстрелов не было. Должно быть, некому было стрелять: те, кто пытался вырваться из дома, погибли под градом пуль. Впрочем, наверняка этого никто знать не мог, и потому четыре человека продолжали свое рискованное продвижение по ночному двору.
Ни выстрелов, ни криков, ни каких-либо движений во дворе по-прежнему не было. А между тем двор был проверен полностью и прилегающая к нему часть улицы — тоже. Никаких признаков жизни… О документах и прочих доказательствах говорить не приходилось — все равно их в темноте невозможно было углядеть. Доказательства — это потом, когда закончится ночь и наступит день.
Васильев свистнул три раза. Это означало, что проверку двора нужно прекратить и пора заняться домом.
Кожемякин и Толстиков взяли под свой контроль окна. В доме оказалось четыре окна — по два с каждой стороны. Одну сторону вместе с окнами контролировал Кожемякин, другую — Толстиков. Васильев и Грицай должны были войти в дверь.
Дверь оказалась затворенной, более того — запертой изнутри. Это, несомненно, означало, что из дверей никто не выбегал в надежде прорваться, все, кто был в доме, пытались выбраться из окон. По-своему это было неплохо, так как это означало, что в доме вражеских стрелков было немного — в большом количестве под шквальным огнем из окошка не слишком-то и выберешься. Плохо было то, что запертую дверь нужно было открыть.
— Прикрой, — тихо сказал Грицай Васильеву. — А я разбегусь и гряну со всего маху. Авось да получится. Хорошо еще, что дверь открывается внутрь, а не наружу. Это для нас пустяк. Ничего, не такие преграды мы преодолевали!
Васильев опустился на одно колено и изготовился к стрельбе. Грицай забросил автомат за спину, разогнался и с силой ударился о дверь. Дверь поддалась с первого же раза. Она слетела с петель, упала на пол, а на нее по инерции грохнулся Грицай. Не вставая, он резко метнулся в сторону и судорожно стал доставать из-за спины автомат.
Но ни в него, ни в Васильева никто не стрелял. Могло так статься, что в доме никого не было. Грицай совсем уже поверил в это, поднялся, осмотрелся, никого в передней не увидел и открыл дверь, ведущую в другую комнату. И, как только он эту дверь открыл, тотчас же кто-то схватил его за ногу с явным намерением повалить на пол!
Это было неожиданно, и Грицай невольно дернул ногой, пытаясь высвободиться, но это удалось ему лишь с третьей попытки. Грицай отскочил в сторону, стараясь понять, кто же хватал его, и соображая при этом, в кого ему следует немедленно стрелять. Но выстрелить он не успел, да и несподручно было стрелять: тот, кто хватал его за ногу, успел вскочить, с рычанием бросился на Семена и навалился на него всем телом. Из пистолета, пожалуй, здесь можно было бы изловчиться выстрелить, но у Грицая был автомат.
Тот, кто бросился на Семена, был человек, а не какой-то невиданный зверь, но Грицаю от того было ничуть не легче. У того, кто идет на тебя врукопашную, обычно есть при себе нож или какое-то другое оружие. Семен это тоже прекрасно знал, и потому сейчас для него было главным не позволить противнику пустить в ход его оружие, каким бы оно ни было. Он крепко обхватил противника, прижав его руки к его же туловищу, чтобы тот не мог взмахнуть рукой и нанести удар. Пока противник рычал и вырывался, подоспел Васильев, а вслед за ним и Толстиков с Кожемякиным. Вчетвером они быстро справились с противником, скрутили его, Грицай для острастки два раза двинул кулаком противника по лицу. Тот отлетел в сторону и упал.
Васильев включил фонарь и направил свет прямо в глаза человеку.
— Нихт шиссен! — стараясь заслониться от режущего света, произнес немец. — Нихт шиссен!
Огнестрельного оружия при немце не было — это Васильев и Грицай определили с ходу. Был только тесак, с которым немец и бросился на Грицая. Тесак валялся рядом с немцем, и, судя по всему, немец не намеревался брать его в руки, понимая, вероятно, что это для него смерть.
— Просит, сука, чтобы в него не стреляли! — зло произнес Грицай. — Надо же! Только что хотел меня зарезать, а теперь — не моги в него стрелять! Слушай, командир, а может, я его и вправду того?..