Капиталисты вообще поддержали Веймарскую республику довольно вяло, не по убеждению, а из страха перед угрозой послевоенной революции. Многие из них поначалу были недовольны послевоенными социальными и трудовыми реформами. Страховка по безработице, строительство государственного жилья, различные муниципальные проекты — все это оплачивалось за счет прогрессивного налогообложения, включающего в себя налоги на роскошь и на корпорации. Трудовое законодательство ограничивало продолжительность рабочего дня, заставляло нанимать на работу ветеранов и инвалидов, запрещало несправедливые увольнения, принуждало работодателей к сотрудничеству с профсоюзами и фабричными комитетами, навязывало государственный арбитраж, требовало разрешения правительства для сокращения более 50 рабочих мест на предприятии. Еще до начала Великой депрессии капиталисты начали проявлять недовольство. Так, например, рурские железные и стальные бароны провели в 1928 г. массовый локаут в ответ на распоряжение правительства увеличить зарплату рабочим.
Великая депрессия довела ситуацию до белого каления. Государственные расходы росли, налоги повышались, а доходы частного бизнеса падали. Хуже всего пришлось тяжелой промышленности, хотя политические взгляды капиталистов во всех промышленных секторах были примерно одинаковы (Geary, 1990; Patton, 1994). Большинство политически активных капиталистов одобряли правый поворот, наметившийся в буржуазных партиях. Они требовали укрепления национальной валюты, большей свободы рынка труда, урезания социальных расходов, разрыва с социалистами и прямого президентского правления. Некоторые историки экономики утверждают, что Великая депрессия стала непосильным испытанием для Веймарской демократии: она обнажила структурные проблемы немецкой экономики, которые Веймар так и не смог решить (Borchardt, 1982; James, 1990). Высокие зарплаты и социальные выплаты, жесткие ограничения на рынке труда были частью протекционистской политики Веймарской республики. Рефляционные реформы провалились из-за того, что внешние кредиты предлагались на неприемлемых для Германии условиях, а внутренние заимствования неизбежно вели к инфляции (что также нарушало правила рейхсбанка). В любом случае, валовые внутренние сбережения были на низком уровне. Эта экономическая теория крушения Веймарской республики объясняет и неизбежность социальных репрессий: республика дала слишком много прав и свобод рабочим, чтобы это могло понравиться буржуазии, поэтому для своего спасения вначале она качнулась в сторону авторитаризма, а потом приняла и нацизм. Многие деятели той эпохи, включая и самих нацистов, верили, что после 1930 г. так оно и случилось. Я склонен согласиться: не будь Великой депрессии — не было бы и нацистского режима. Победу нацизма обеспечил крах Веймарской республики, а хрупкую республику сокрушил мировой кризис. Но было ли это результатом классового конфликта? Вот это уже более сомнительно.
Первый контраргумент выдвигают некоторые экономисты, полагающие, что события могли развиваться и по альтернативному классовому сценарию. Хольтфрерих (Holtfrerich, 1990) считает, что проблему низких внутренних сбережений можно было решить путем компромисса между трудом, капиталом и правительством в том случае, если бы правительство направило внутренние ресурсы на национальное накопление. Быть может, такое решение потребовало бы гения уровня Джона Кейнса, время которого еще не пришло. Тем не менее демократические страны северо-западной Европы справились с мировым кризисом демократическим путем, и никакой особой гениальности это не потребовало. Политики Запада упрямо искали верный путь в хаосе и неразберихе кризиса. Британские консерваторы дождались раскола в правящей лейбористской партии и предложили ее правому крылу дефляционную стратегию. В Соединенных Штатах победил проиндустриальный и контрдефляционный «Новый курс», получивший поддержку умеренных профсоюзов, корпоративных либералов и ориентированных на экспорт корпораций. Скандинавы начали заключать коллективные соглашения между капиталом, рабочими, фермерами и правительством, что помогло реструктурировать рынок труда и несколько снизить инфляцию. Ни одна из этих антикризисных мер не переворачивала вверх дном экономику страны. Ни одна не несла идеи «преодоления и снятия классовых конфликтов». Но классовому примирению они способствовали. Демократическое решение мирового кризиса опиралось на большую социальную справедливость и большую коллективную ответственность политических партий и классов в борьбе с общей бедой. Революцией тут и не пахло — основная тяжесть кризиса в большинстве стран все же выпала на долю рабочих, страдавших от массовой безработицы. Немецкие консерваторы тоже могли бы найти свой путь. Некоторые пытались это сделать, но большинство отвергло реформы — они выбрали решения, ведущие к авторитаризму и, в конечном счете, к нацизму. Одними лишь экономическими проблемами такой выбор не объяснишь.
