Духота сжимает плечи, под синевой птицы летят,а я все отчаянно думаю, где ты?Красный занавес застилает глаза. И я падаю на пятилетний матрас, поднимая к потолку пыль – одну из причин удуший посреди сна, чрезмерно присовокупив алкоголя, согласно максиме вредной привычки.Прекратить писать не позволяет что-то,и замолчать говорливое лишне тянет всегда – не безбрежно затоптана земля — семя взойдет позже в тех райских садах.Но не подпускает и колется куст угрызений: ночи проходят в тесноте перепавших накоротке со — единений – не оправдательного распада, подчиняя все извинять тобою – постой;пусть дождь раскаяния все смоет и шелуха сойдет во вешние воды,в головокружении цветения:мы еще, по-прежнему, живы.<p>«Малиновый рот для аленьких губ с рук…»</p>Малиновый рот для аленьких губ с рук: просыпайся, нам пора по грибы, да ягоды. Под еловые развалы и белесые березы, а супротив ветра гонят живописные верха, мимо свирепых дворов с оскалом и плевком.Увидев могилы и среди них прореху: – Думаю, что и нам найдется там место.Не нравится подуманное, но:Не оставаться же безгробными и жданными…– А кому вообще может нравиться, что ты думаешь?!Что ж: tutto va bene, как ты говоришь.Но давай же спросим себя: полон, или пуст я, suit qua, природа стерпит пустот?<p>«Хождение в прилесок…»</p>Хождение в прилесок, где озеро: черный дрозд пролетает напротив.Среди травы и кустов нет ни намека на грибные всходы, выжженных до пшеничного хлеба: сыроежки, мухоморы, моховики… еt cetera.Лишь россыпь черники в цвет оперенья дрозда позади.<p>«Утро…»</p>Утро: ранний подъем, витал'oги, засолнценеют в колыхании поля подсолнухом, в руках раскаленный мак в негу склонит.И вот уже вечер: уходит в иссиня-черную складку подбитая люмьеровская луна в медном соке; Блюзом танцует воображая память: вместе будут те, кого здесь рядом нет.И напоет под саксофоны соло: все прекрасно, милая Маркиза, позади хлопками расцветают пиротехнические огни; Унеси в ночи, себя разоблачая, и не вздумав, что не напишешь ни строчки, письмом откапывай кладезей гроши.<p>«Шагай…»</p>Шагай за судорогами и распадом ума, в величавый горизонт суматохи проспекта, где кто-то сызнова теряет себя, ни себе, ни им взаправду не нужный.И в небе взирает Глас, пред-речистый, тому: скверная утварь застоя, да покройся кишащей заразой, жалкий ты скот! Разве ты не слышишь, что я в тебе говорю?И время рук: тик-так, если бы все так; И где-то да, и где-то нет, но за тем забором жизнь — волна.Знали бы они сколько в нем… нерасцветшего счастья, боли, дерьма.И лучится им день в лице лицом, пока исчезает тот в лоне слов, распыляясь в колыхании их, шагом за жизнью творящей — обетом.
