Я не отдавал никаких приказов. Не хотел больше участвовать в бою. Сейчас уже хватает, кому завершать разгром врага. А еще я чувствовал, что сейчас любые слова будут неуместны. Есть в жизни обстоятельства, когда молчание куда сильнее, чем шёпот или крик.
Но бойцы выстраивались в линии. Они, уставшие, многие раненые, с ушибами или порезами, всё равно готовы были продолжать драться. Делать бы гвозди из этих людей. Не было бы в мире прочнее гвоздей!
— Ваш приказ, секунд-майор! — подбежала ко мне группа офицеров, ожидая распоряжений.
— Вы посмотрите, господа, каких великих героев мы с вами привели в степь. Я не отдавал приказа, а они готовы драться дальше! — сказал я.
Потом показал рукой на линию из трёх рядов, готовую выйти за пределы гуляй-поля и отправиться в сражение.
— Мы выиграли свою битву, господа. Не будем жадными — дадим немного славы и другим русским воинам, — сказал я и выкрикнул: — Слава русскому оружию! Слава русскому гвардейцу! Слава достойным сынам башкирского народа!
— Ура! Ура! Ура! — был мне ответ.
— Господа, пусть наши солдаты думают, что бой уже закончился. Но считаю нужным держать охранение, никого не пускать вглубь укреплённого лагеря. Тут наше добро, наши трофеи. И всем срочно заняться ранеными! — приказывал я.
Офицеры пошли раздавать распоряжения. Я уже видел, что вовсю работал Ганс Шульц. У него появились помощники, которые хотя бы умели наложить повязку на рану или понять, кого трогать нельзя, а кого нужно, к примеру, срочно отнести в палатку-лазарет. Надеюсь, что здесь и сейчас формируется военно-полевая медицина русской армии — лучшая в мире, с оказанием первой помощи прямо во время сражения и с санитарами.
Если во время боя я словно бы отключал восприятие, стараясь не обращать внимания на раненых и погибших, которых вокруг меня было множество, то сейчас настало время для этой рефлексии.
А имел ли я право вести этих людей на смерть? Всех тех, которые сейчас умирают или уже погибли? Не менее пяти сотен человек. И не важно, что большинство погибших — это башкиры, просто их и в целом было больше. Но гвардия здесь и сейчас лишилась не менее двух сотен лучших воинов. А могут умереть еще немало от ран.
Так всё ли правильно я сделал? Полководец не должен сомневаться. Но я уверен, что великие люди стараются не показывать своих сомнений в присутствии других. Иначе окружение никогда не поверит, что перед ними действительно великий человек.
Но кто-нибудь задумывался над тем, что творится внутри тех людей, которым приходится вести солдат на смерть? Разве стоит думать, что для великих полководцев солдаты и офицеры — всего лишь цифры?
Просто эти самые великие люди, переживая внутри себя многие потрясения, в том числе и сожаления, и сомнения, всё равно действуют. И я действую.
А великий ли я? Что делает человека великим? Вот такой бой, когда мы чуть было не уничтожили целую турецко-татарскую армию — это ли не величие? Даже, если найдутся те, кто станет сомневаться, что нынешние герои зря отдали свои жизни, сегодняшний бой всё равно войдёт в историю России как один из самых прославляемых.
Я вернусь в Петербург. Добьюсь того, чтобы начать издавать журнал. И там я буду давать свою повестку что есть черное в истории, а что белое. Вряд ли журнал долго просуществует, если начну критиковать власть. Но история… Ее аккуратно, можно. Особенно восхвалять подвиги. Так что — никто не забыт и ничто не забыто.
Россия ещё узнает имена тех героев, которые делали всё, чтобы Крым стал русским.
— Ваше высокоблагородие! Вестовой от фельдмаршала! — с южной части нашего гуляй-поля, где меньше всего ощущались последствия огня, кричал солдат.
Я видел, что он, расставив руки в стороны, не пускал какого-то офицера. Выполнял приказ не пускать никого. А тот офицер уже хлестал по щекам солдата, видимо посчитав, что к нему проявлено неуважение. Как может офицер не понимать, что есть такое приказ. И что солдат никогда не виноват, если исполняет приказ другого офицера.
— Токмо сдержись, Александр Лукич, Богом заклинаю! Не чуди! — испуганно сказал Иван Кашин, когда увидел, как я решительно направился в сторону солдата и присланного офицера.
Да, нужно бы сдержаться. Сдержаться… нужно сдержаться…
— Сударь, кто бы вы ни были, вы свинья! — выкрикнул я.
Сдержался… Итить твою мать! Ну как мне безэмоционально наблюдать за чистеньким офицериком, капитаном, который, пока я шёл, брезгливо переступал через тела убитых башкир? Да он пинал их! И в тот момент у меня не было никакого желания оправдать жалкий поступок русского офицера, способного спутать башкир с татарами.
— Да как вы… Да я… Меня фельдмаршал прислал… Сударь, немедленно извинитесь! — офицер явно растерялся.
Мне извиниться?
— Вы только что хлестали по щекам геройского гвардейца. Вы только что споткнулись о тело геройского башкирского воина, который отдал жизнь за величие России, русского оружия и государыни нашей… Свинья! Тварь!
— Не смейте! — выкрикнул офицер, но голос его дал петуха.
Наблюдавшие за нашей ссорой гвардейцы, да и башкиры, засмеялись от всей души.
